?

Log in

   Journal    Friends    Archive    Profile    Memories
 

Абраша Лукьяновский по кличке "Ребе"

янв. 16, 2017 11:50 pm Майсы от Абраши: 16. "ТРИ БРИСА" Часть 1

                             

             
                    В жизни каждого еврея – брис сына – очень важное, торжественное, сакральное событие. У меня, кейн айн hора, пять сыновей, и так получилось, что каждое из пяти обрезаний – это история, заслуживающая отдельного изложения.
Первый сын родился ровно через месяц после моего ареста. Какое счастье и милость Вс-вышнего, что мать, после всего, что ей пришлось пережить, была в состоянии родить и выкормить, что ребёнок родился здоровым... Я в это время находился не просто в тюрьме, а в тюремной психиатрической больнице.

                    Именно потому, что я был не в Лукьяновке, где на окнах баяны-намордники, а на «дурке», где окна забраны простыми решётками, я смог послать семье маляву (записку). Рогатки в детстве мастерили? Я вынул резинку из больничных порток, привязал оба её конца к прутьям решётки, написал записку жене, скрутил из неё пульку и запустил через шестиметровую стену запретки. А по ту сторону стены стояла моя тёща, которая пришла сообщить о рождении сына. Как сейчас помню, мент-санитар, подойдя к решётке (а на дурке вместо четвёртой стены камеры была решётка, выходившая в коридор), позвал меня по фамилии и зачитал: «Родился сын. Рост 51 см. Вес 3 кг 50 г.» Он усмехнулся, сообщив, что женщина пыталась передать букет роз, но охрана цветы не взяла. Зеки тут же сообщили, что если тёща ещё здесь, то она пойдёт по тропинке мимо запретки, и уговорили охранника перевести меня на час в камеру, ближайшую к той тропинке. Потом я не раз «переводился» в ту камеру, но это уже стоило мне пачки сигарет. Мне оставалось только погромче крикнуть в окно, чтобы тёща меня услышала, и пульнуть маляву.

                    В записке я сообщал, что назначаю Изю Когана из Ленинграда быть моим шалиахом (уполномоченым) для обрезания сына, имя, которое надлежит дать сыну, и что назначаю реб Мотла Лифшица, московского шойхета, быть шалиахом для выкупа первенца. Интересно, что реб Мотл сомневался, может ли он сделать броху (произнести благословение) вместо отца, и не сделал её, а на «Шеехеёну» надел новый плащ. И таки был прав: двадцатью годами позже выяснилось, что я – левит, и выкупать первенца не должен. Алц из башерт!

                    Изя сам поехать в Киев не мог и послал другого моэля, чтобы сделать брис. Теперь представьте, на секундочку, ситуацию. Подпольное обрезание в СССР – готовая статья, если не две-три статьи. Это и незаконная медицинская практика, и причинение вреда здоровью, и проведение религиозного обряда вне культовых помещений, а также членовредительство, мракобесие и тунеядство впридачу. Человек летит из Питера в Киев, в аэропорту багаж и пассажиров часто досматривают, а моэль везёт с собой саквояж с инструментами! В Союзе – андроповское закручивание гаек, посадки еврейских и религиозных активистов, десятки в течение года по стране, на Украине восемь, третий арест в Киеве. Рома, посланный Изей, едет таки в семью, где только что посадили отца, чтобы сделать обрезание сыну. Квартира обложена, как Блюменштрассе. Плейшнер идёт туда с саквояжем, а на подоконнике стоит цветок. Никогда ещё Рома не был так близок к провалу!..

                    Жена и её родители не знали, кто будет делать брис, но надеялись, что кто-то приедет. И вот, на восьмой день утром – звонок в дверь. Посмотрели в глазок – человек с бородой, открыли. Рома вошёл, представился и тут же начал инструктировать: подушку нужно привязать к доске, а ребенка припеленать к подушке. Мой тесть был сандаком, то есть держал малыша на коленках. Рома всё сделал быстро и профессионально. Потом он сообщил, что остаётся ночевать, осмотрит ребёнка завтра утром и только потом поедет в аэропорт. Сделав всё, он посоветовал ребёнка держать припелёнутым к подушке и доске до конца третьего дня, мол, так быстрее заживёт.

                    Уехав в аэропорт, он через час-полтора вернулся.

                    - У вас тут в Борисполе – металлодетекторы и рентгены поставили, у нас в Пулково такого нет! А у меня же инструменты в саквояже! Оставлю-ка я их у вас, а вы мне с поездом передадите. Только имейте в виду – они очень ценные, из Израиля... А я полечу следующим рейсом.

                    На следующее утро тёща отправилась на базар. 28-е марта, только-только появились яблоки Джонатан. Она купила яблок, положила их в фанерный ящик поверх инструментов, заколотила гвоздями, отнесла на вокзал к ленинградскому поезду, дала проводнице ящик и десятку. Оставалось позвонить Роме в Ленинград и сообщить номер поезда и вагона. Ещё через день позвонил Рома и сказал, что яблоки очень понравились...

                    После роминого отъезда явилась патронажная медсестра, чтобы осмотреть ребёнка. Тесть дал ей пять рублей, налил рюмку водки, сказал, что ребёнок в порядке и можно больше не приходить. Но на следующий день пришла врач из поликиники. С ней попытались решить вопрос так же, как с медсестрой, но не тут то было! Врачиха заявила, что она – пожилой человек, шла сюда под дождём и так просто не уйдёт. Жена попыталась ей возразить, что малыш-де спит, но он вдруг взял и заплакал в соседней комнате, и врач сама пошла туда...

                    - Что вы сделали с ребёнком?! Почему он привязан к доске?

                    Пришлось ей объяснить, что ребёнку сделали обрезание. Врач сказала, что обрезание – это очень хорошо, полезно и гигиенично, но почему вы решили его сделать сами?
Мы – евреи. Я тоже еврейка, но ничего не знаю о еврейском обрезании. Мы читаем книги. Какие книги?

                    Её искренность была очевидна. Нет, она – не сотрудник органов. Жена долго с ней разговаривала, дала книгу Германа Вука (самиздат!), пригласила на Шабос. Врач стала другом семьи!

______________________________________
Брис - досл. «Союз», «Завет». Так называют обряд обрезания.

Кейн айн hора – не сглазить бы.

Алц из башерт! – всё предопределено.

Ѓерман Вук (Herman Wouk; род. 27 мая 1915 г. в Нью-Йорке) - американский писатель, лауреат Пулитцеровской премии, автор романов, в т.ч. "Мятеж Кейна", "Ветры войны" и "Война и память". Многие книги Вука посвящены еврейской проблематике, среди них наиболее значительная - его первая небеллетристическая работа «Это Бог мой» (1959) — утверждение ортодоксального иудаизма, к которому Вук пришел, преодолев различные нерелигиозные влияния.

1 комментарий - Оставить комментарий

янв. 13, 2017 01:26 am Майсы от Абраши: 15. "И ТАМИЗДАТ И СЯМИЗДАТ" Часть 2


                    Теперь поподробнее про «Дориздат». То есть дореволюционные издания. Сюда также относятся и книги (по-еврейски книги – сфорим), изданные в период между Мировыми войнами на территории независимых тогда Литвы и Польши.

                    В Москву, равно как и в другие российские города, в двадцатом веке попало много евреев из местечек и городов Черты оседлости. Далеко не все они подверглись тотальной советизации. Многие привезли с собой и держали в своих углах в коммуналках Талмуды, Сидуры, Хумаши и другие «сфорим». Очень многие евреи тот факт, что они не просто грамотные, а получили образование в ешивах, а то и вообще – раввины и талмидей хахомим, тщательно скрывали ото всех, включая собственных детей и внуков. Да что я вам рассказываю? Вы и сами – внуки и правнуки тех евреев! А куда потом девались эти сокровища, после смерти дедушек? Были такие (сам слышал много подобных историй), что после смерти отца или свёкра нанимали телегу или грузовик и вывозили все книги на свалку. Но большинство, всё-таки, были людьми совестливыми, и везли наследство родителей в виде многочисленых томов еврейских книг в синагогу. Таким образом подвалы и чердаки советских синагог (а открытыми остались пара процентов от общего их количества) были буквально забиты сфорим.

                    Но когда появились молодые ребята, которые учили иврит и хотели читать и изучать старые еврейские книги, синагогальные старики вообще относились к этим новичкам с подозрением. Старики, как правило, боялись собственной тени и имели на то очень веские основания. Основания в виде многих лет в тюрьмах и лагерях, выбитых на допросах зубов и барабанных перепонок, множества исчезнувших друзей. Среди молившихся в синагоге стариков почти не было людей несидевших. А сидевший человек, поверьте мне, смотрит на мир и на людей совсем другими глазами. К этому следует добавить, что официальные лица советской синагоги назначались «Культом» (отделом Совета по делам религий, гебешной конторой). А ведь именно от этих лиц зависело, сможет ли некий студент Боря, которому очень нужен Хумаш-Ваикро с комментарием Раши, получить эту книгу. А этих хумашей там на чердаке сотни, и девать их некуда, из едят черви и мыши и на них гадят голуби. И с одной стороны: пусть уже эти книги, наконец, хоть кто-то читает, а с другой: что будет говорить княгиня (простите, майор) Марья Алексевна?

                    Нам, молодым, всё-таки удавалось раздобывать сфорим всеми правдами и неправдами. Мой друг Мойше работал одно время сторожем в «Марьина-Роща-Шул», что имело большие плюсы. Мой друг Элийогу привёз много старых книг из рижской синагоги «Пейтавас-Шул». На чердак хоральной синагоги нас пускал большой праведник сойфер реб Шолом, из мастерской которого вела туда дверь.
                                                   

                                                     

                    Нынешние евреи знают унифицированный «блат-геморо» (лист Талмуда) издания «Типографии вдовы и братьев Ромм» (Вильно, 1886г.), ведь все послевоенные переиздания делались с этой версии. А мои друзья учились по изданиям Славуты, Житомира и даже Амстердама, в которых расположение текста и комментариев на странице – совсем другое*. Наши домашние библиотеки были «сборными солянками»: пять хумашей Торы, четыре раздела Шулхон Оруха, Мидраши, книги Танаха, трактаты Талмуда – были все из разных изданий. Нам приходилось эти сфорим реставрировать. Большое удовольствие – видеть отреставрированные тобой святые книги на полках подмосковной ешивы «Тойрас Хаим» или в доме Мойше в Манси.

                    Расскажу две майсы.

                    В синагоге на Архипова была ешива. Официальная, советская. Называлась «Коль Яаков» (голос Яакова), мы её называли «Йдей Эйсов» (руки Эсава). Преподавал в ней бывший одесский раввин Исроэл Шварцблат, личность неоднозначная, но выдающаяся. Ученик ешивы «Слободка» в Каунасе. Знал Талмуд «на иглу». Это когда том Талмуда протыкают иглой, а экзаменуемый называет все слова, на каждой странице, через которую игла прошла. При мне реб Авром Миллер звонил реб Исроэлю и спрашивал какое-то место в Геморе, которой у него под рукой не было. То есть, «Одессер ров», как его называли, был талмудической энциклопедией самого реб Аврома!
                                 


Реб Исроэл Шварцблат - ровно в центре
                           
                    Я приходил к реб Исроэлю, когда мне нужны были конкретные сфорим. В его распоряжении была большая ешивная библиотека на втором этаже. Прихожу, говорю: «Реб Исроэл, мне бы Хойшен Мишпот...». Он мне громко: «Зачем он тебе? Хойшен Мишпот (четвёртый раздел Шулхон Оруха – имущественное право) даже не «нойhег» в наше время (т.е. не актуален)!» А потом – тихо: «В двенадцать я иду на обед, дверь запереть забуду... Смотри, чтобы тебя Фрида не увидела, она – зугтер...»
                                                                 


Фрида Борисовна
           
Фрида Борисовна – смотрительница миквы, по совместительству – уборщица. Праведная женщина, цадекес, родом из Румынии. У нее были ключи от библиотеки, ведь она там убиралась. Во время уборки она пускала меня, бывало, в библиотеку, чтобы я взял оттуда книги, не забывая при этом предупреждать: «Смотри, чтоб реб Исроэль тебя с книгами не заметил, он же с властями сотрудничает...»

                                                           

Синагога в Марьиной Роще

                    Майса вторая. Синагога в Марьиной Роще. В 1983 году туда был назначен новый председатель по фамилии Равич. Герой Войны, бывший лётчик-истребитель. Откуда он взялся – непонятно, в синагоге его никто раньше не видел. В кабинете правления было очень много книг, но брать нам их никто не позволял, боялись «тёти Сони».
                                   

Председатель Правления Равич - слева

                    А мне, исключённому из института, старики дали «штик парносэ» (немножко подзаработать) – поручили покрасить молельный зал – балкон  и столбы галереи, стены, скамьи. И я там крутился всё лето. Зовёт меня новый председатель Равич и говорит: «На завтра я вызван в Культ, где мне объяснят,что нельзя вам экстремистам книжки давать. А сегодня можешь взять, что тебе надо...» и ушёл. Я съездил домой за тарой, привёз два «абалаковских» рюкзака, туристы знают: туда человека можно поместить, набил оба книгами, взвалил на себя – один рюкзак сзади, один спереди, и увёз. Лётчик Равич сбил в время войны какое-то рекордное количество «мессершмитов», но еврей Равич спас таким образом еще большее количество сфорим.
                     
Внутри "Марьина-Роща-Шул"
                             
                    Не удержусь – расскажу ещё третий эпизод. На десерт.

                    Когда меня арестовали в Киеве, мои друзья в Москве сообразили, что мою квартиру надо срочно готовить к обыску. Несколько человек поехали ко мне на улицу Весеннюю эвакуировать сфорим. Они паковали книги в картонные коробки, спускали коробки на лифте, выносили к грузовику, который им удалось раздобыть. У подъезда «грузчиками» руководила моя 80-летняя бабушка Анна Израилевна. Она громко вскрикивала: «Осторожно, осторожно! Там хрусталь!»...

______________________________________________________________________________________________________________
*
"А мои друзья учились по изданиям Славуты, Житомира и даже Амстердама, в которых расположение текста и комментариев на странице – совсем другое" - расположение на листе во всех Геморах одинаковое, оно очень древнее (кажется начиная со второго Венецианского Шаса). Хотя другие издания Геморы конечно чем-то отличаются. Некоторые вещи, которых не было в ШаС Вильна, а сейчас их вернули. Например были с выделенными дибур hа-масхил (то что потом стали снова делать). Или Кицур Пискей hа-Рош прямо под Рош - тоже стали сейчас опять делать (Moshe Roth)


Оставить комментарий

янв. 10, 2017 01:56 pm Майсы от Абраши: 15. "И ТАМИЗДАТ И СЯМИЗДАТ" Часть 1

                    Мы живём в уникальной стране. Всё, что стоит прочитать, в книжном магазине не купишь и в библиотеке не возьмёшь. Сколько себя помню – самое интересное, познавательное, прекрасное и полезное чтиво было доступно только в виде самиздата.

                               


                 
                    Я другой такой страны не знаю... С самого детства: Высоцкий, «Доктор Живаго», Солженицын, «Чонкин», Бродский, Мандельштам, Галич, Шаламов, Хармс, Стругацкие, «Мастер и Маргарита», анекдоты Губермана и эпиграммы Гафта, стихи Цветаевой и Гумилёва, песни бардов, Библия – мне всё это приходилось читать в самиздате. В перепечатке на пишущей машинке. «Эрика» берёт четыре копии, Вот и всё! ...А этого достаточно. Этого было достаточно, чтобы понять, что в этой стране жить нельзя!

                                           



                           
                    В перепечатке на машинописной бумаге, на кальке, на папиросной! Вы помните? Вы всё, конечно, помните. В виде светокопий с фиолетовым оттенком (цианотипия). В виде распечаток на компьютерных принтерах АЦПУ. В виде пачкающих руки ксерокопий. В виде фотокарточек! В виде рукописных копий!
                                                   




           
                    Самиздатом распространялась не только запрещённая или опальная литература, но и вполне легальные, но дефицитные учебники (помните Бонка?), задачники (помните Сканави?), словари (помните Иврит-русский словарь Шапиро?) и многое-многое другое – нужное, но недоступное в магазинах. Наряду со словами «спутник», «перестройка», аббревиатурой «КГБ», термин «самиздат» стал интернациональным.

Самизда́т (произносится: [самызда́т]) — способы неофициального и потому неподцензурного производства и распространения литературных произведений, религиозных и публицистических текстов в СССР англ. samizdat
нем. Samisdat
фран. samizdat
иврит הסמיזדאט
идиш סאַמיזדאַט

                      За самиздат можно было реально «сесть». Тысячи  сидели в те годы по 190-й ("Распространение заведомо ложных ..."). Получить статью можно было за изготовление материалов (особенно на казённом оборудовании, будь то пишущая машинка, ксерокс или принтер), за незаконную предпринимательскую деятельность (я с такими «предпринимателями» потом сидел). Ещё реальнее было за самиздат лишиться работы, быть исключённым из комсомола, «вылететь» из института, попасть «на беседы» или в оперативную разработку к гебешникам.
                                                   




                     
                      Евреи – народ Книги, и в еврействе грамотность, книгочтение, изучение текстов играет ключевую роль. В советском еврействе обеспечение, вернее – самообеспечение книгами, учебными пособиями и материалами имело огромное значение. Позволю себе словотворчество. У нас было не так много источников этого самообеспечения:

  1. Тутиздат (изданное в СССР) – молитвенник «Мир» и Пятикнижие, которые можно было с большим трудом купить в синагоге, и словарь Шапиро, который было вообще не купить. Вот и всё.

  2. Тамиздат – то, что в единичных количествах привозили наихрабрейшие из иностранных туристов. Хранение «тамиздата» тоже было небезопасно. Но у московских счастливчиков были учебники «Элеф милим», тонюсенькие брошюрки переводов Фримы Гурфинкель, у более продвинутых – мишнайос Кегати и даже более толстые книги «на языке оригинала».

  3. Самиздат – то же, что в пунктах 1 и 2, но для less fortunate, но более массовых учеников.

  4. Дориздат – еврейские книги, изданные до революции. Об этом – отдельная глава, поскольку с «дориздатом» (термин придуман мной только что) связана история моей «посадки».                                                                                                                                                                


                     
         Да, чуть не забыл! Источником «тамиздата» были ещё и Международные книжные выставки, проходившие в Москве в 1977 и 1981 годах. Там были стенды израильских и американских еврейских издателей. Мы брали у них книги, пластинки, но на выходе нас, умников, хватали комитетчики – добычу отбирали, данные записывали. Лично у меня из добычи остались только две гибкие грампластинки, которые я догадался спрятать в носки, обернув вокруг ног. На одной – «Ойфн припечек», на другой «Бархейну Овину» Карлебаха... Ведь школу мастырного дела я еще тогда не прошёл, а чекисты с подростка штаны снимать на международной выставке постеснялись...
         
*          *          *


                    Моё еврейское самообразование (правильнее сказать – ликбез) начинается в том числе с самоучителя языка иврит на фотокарточках, который мне дал на время (а держал я его минимум год) мой друг Вадик Яловецкий. Груда фотобумаги занимала целую обувную коробку. Эти серые фотошедевры я штудировал ежедневно в течение года, а потом попал в группу иврита Саши Барка. Там я получил учебник «Элеф милим» (не помню – на фотобумаге или на ксероксе отпечатанный), а друзья Мойше и Элийогу подарили мне ксерокопированный словарь Шапиро. Жил я тогда с родителями, которые, по понятным причинам, болезненно относились к наличию в доме еврейского самиздата (а также тамиздата и дориздата). Но мне уже исполнилось шестнадцать, и я считал себя достаточно взрослым и независимым, чтобы решать, чем мне заниматься и какую литературу дома держать.

                    Позже я принимал уже активное участие в самиздате – не только как пользователь, но и как изготовитель. Фотоделу меня отец обучил ещё в четырнадцатилетнем возрасте (он был журналистом, фотографировал профессионально, и дома было всё для фотолаборатории).

                    Поначалу я копировал по собственной инициативе то, что считал нужным: учебные материалы, книги по иудаизму – в нескольких экземплярах. Для этого требовался зеркальный фотоаппарат «Зенит» со вспомогательным кольцом, который крепился на штатив фотоувеличителя, две фотолампы по 500  Вт, всё остальное – как для обычной проявки и фотопечати. Расходные материалы продавались в магазине «Фотолюбитель» на улице Горького. Отец много нервов потратил, запрещая мне этим заниматься. Мама страдала от этих скандалов.

                    Потом я несколько раз проворачивал эти авантюры по просьбам друзей. Первым моим заказчиком был ныне известный писатель Эзра Ховкин, по просьбе которого я переснимал (уже у него на квартире) книгу по законам семейной чистоты.
                             
До сих пор на моих книжных полках встречается "Самиздат"
                                                                         
                Когда я женился, мы купили пишущую машинку «Эрика», и жена научилась на ней печатать. Мой учитель реб Авром Миллер отдавал ей собственные рукописи на перепечатку. Его перевод «Кицур Шулхон Оруха» с его же, реб Аврома, комментариями, – ценнейший труд! Перевод книги «Симло хадошо» для шойхетов. Даже сказки и притчи! И платил за работу.    

                 Так что медаль (или памятный значок) «Боец Самиздатного Фронта» ещё не нашла героев... 

1 комментарий - Оставить комментарий

янв. 8, 2017 01:15 am Майсы от Абраши: 14. "ТРИ СУББОТЫ"

                                                                               

ШАБОС "ЗОХОР"

— Мне Лукьяновская тюрьма и ссылки дали не меньше, чем Цюрихский университет!
(А. В. Луначарский)
- А мне – гораздо больше!
(Абраша Лукьяновский)

     
                    Тут нужно рассказать о происхождении клички «Ребе».

                    В КПЗ я прошёл через первый шок после ареста и первый инструктаж от других зеков о тюремных правилах. Но я ещё долго был как пыльным мешком по голове шарахнутый.

                    И тут меня и кого-то ещё выдёргивают в субботу на этап в Лукьяновскую тюрьму. С ментами не поспоришь – выволокут насильно, да ещё сапогами наваляют, но вещи то я взять с собой не могу – шабос. А кешер какой-никакой у меня уже откуда-то был.
И вот, кто-то из зеков, видя мою принципиальность - а я ведь пошел на выход без вещей - взялся нести мои вещи.
             
Лукьяновский СИЗО с юга

                    Забегая вперёд скажу. Я был в шести тюрьмах (в четырёх из них – дважды), на трёх зонах, в КПЗ, ШИЗО и тюремной психбольнице. И везде у меня было четыре крупных минуса: жид, интеллигент, москаль и москвич. Но были и три большие плюса: зеки уважают политических, религиозных и тех, кто стоит за свои принципы.

                    В Лукьяновку я вошёл с пустыми руками, а мой кешер внёс какой-то уважаемый урка. Привратка или «вокзал» - тюремный распределитель: тесные боксы, санобработка, шмоны, переклички. Чуть позже, в очереди куда-то, кто-то сказал про меня «і цей ребе теж?» (И этот Ребе - тоже?).

                    Поздно вечером, всё там же в привратке, во время санобработки (вещи прожаривались в вошебойке, а зеки шли в душ) раздали обломки лезвий «Нева» (на фене – мойки), чтобы все побрились. А я бриться лезвием отказался, религия запрещает. В коридоре нас принимал хозяин – начальник СИЗО. Я повторил свой отказ. Полковник сказал: «Так я тебе сам поголю» (Я тебя сам побрею). И бороду мне брил лично начальник тюрьмы. Вот тогда ко мне погоняло «Ребе» и прилипло. Но называли меня и Абрашей, и жидярой, а кто-то и еврейским именем, поинтересовавшись.

                     Никакой агитации я, понятное дело, не вёл, вообще старался как можно меньше вступать в разговоры. Но кумовья (оперчасть), видимо, боялись и перекидывали меня довольно часто из камеры в камеру (из хаты в хату). По закону первоходец по лёгкой статье должен был содержаться с такими же, как он, первоходцами. Но в этой кумовской лихорадке мне пришлось побывать и на общем, и на строгом, и с «полосатиками» - особо опасными рецидивистами, и даже несколько часов – в камере со смертниками. Самые экзотические статьи Уголовного Кодекса окружали меня. С представителями самых разных воровских профессий я знакомился. Самых нелепых историй наслушался – даже в первые часы, дни и месяцы в Лукьяновском Тюремном Замке.

                     


ШАБОС "НАХАМУ"


                    Зона №16 (Божково, Полтавской области). После травмы, после двух недель безделья, когда я ходил с забинтованными руками, мне удалось перевестись из электриков в контролёры ОТК в том же цеху редукторов. Для этого потребовалось дать пачку «индюхи» (чай можно было приобрести в отоварке раз в два месяца) бригадиру электриков и другую пачку – бригадиру ОТК.
               

           
                    В цеху нас, контролёров ОТК, было двое – я и один одесский жульман. Мы с ним сразу договорились, что все дни мы работаем вдвоём, в субботу я прихожу в цех, но ничего не делаю, а в воскресенье я работаю за двоих. По сути такой же договор у меня был до того и с моим напарником-электриком, только это продолжалось недолго...

                    Жульман в свой «выходной» уходил к блатным кентам резаться с «сику» и «буру». Я же в шабос уходил в тихую часть цеха. Цех был огромный, как два самолётных ангара, и половина его почти не использовалась. Там стояли станки, лежали какие-то металлические конструкции. Там я мог гулять, петь субботние змирос, предаваться размышлениям, а некстати появившемуся менту сказать, что ищу какую-то деталь.
                       


                 
                    Надо сказать, что у хронического недоедания, кроме известных мне уже симптомов – постоянного чувства голода, сонливости, раздражительности, заметного ухудшения памяти, зябкости, – была ещё одна особенность - обострение обоняния.
И вот стою я в шабос среди неработающих станков лицом к окнам. А окна высоко, в них всё равно ничего не видно. И пою «Борух Кель Эльойн» на красивый гейтсэдский мотив, слышанный мной в доме Залмана и Ривки от лондонского гостя. И ощущаю идущий откуда-то сзади запах одеколона. Это – мент, думаю я, у зеков одеколона не бывает. Оборачиваюсь. Метрах в десяти сзади стоит прапорщик и слушает. Увидев, что я обернулся, делает мне знак рукой, мол, продолжай петь. Я снова отворачиваюсь к окну и пою.
С этим прапорщиком я встретился несколькими неделями позже.


                    Как я уже говорил, от голода спать хотелось постоянно. На токарном станке в нашем цеху работал парень, поднявшийся с малолетки. Во время ночной смены он, не отходя от станка, сел на пол спиной к стене и уснул. А руку во сне откинул на батарею отопления. Я был рядом, когда он проснулся. Это же надо было так уснуть, чтобы не почувствовать, что рука обварилась до волдырей, вся тыльная сторона ладони! Сильный ожог был, батареи в цеху были очень горячие, а окна – разбитые. Было холодно.

                    Так вот, я постоянно искал, где бы безопасно покемарить. Был духовой шкаф, где сушили свежепокрашеные редуктора. Там было жарко, но воняло краской. А в полупустой половине цеха лежала какая-то огромная жестяная конструкция. Картинку Галактики помните? Вот что-то такое волторнообразное. Спиральная вентиляционная труба – на выходе диаметром больше метра, а к центру – сужающаяся, и в центре – вентилятор. И я, не долго думая, полез в неё головой вперёд и влез достаточно глубоко. Клаустрофобией я тогда не страдал, а недосыпом – очень даже...

                    Не помню, сколько я там проспал, но проснулся от того, что меня тащат наружу за ноги. Вытащили. Тот самый прапорщик. Кричит, что напишет рапорт ДПНК (дежурному помощнику начальника колонии). И таки обязан по уставу. А это – пятнадцать суток карцера (ШИЗО), лишение посылок, свиданок, отоварок и возможности выхода по УДО.
Поорав, и даже начав писать, махнул рукой – «співаєш ти дуже гарно»...

         
Шабос «Шуво»


                    Талицы. Север России. Работаю на расконвойке. С субботой всё, вроде, улажено. И вдруг в субботу – авральные работы. То ли водопроводную трубу в жилой зоне прорвало, то ли что-то ещё. В общем, надо выкопать длинную траншею – менять трубу. Вывели менты всех зеков, построили вдоль намеченной траншеи. Все стоят на расстоянии двух метров друг от друга. Приходит нарядчик с тачкой лопат. Размечает каждому зеку участок траншеи длиной два метра и даёт лопату. Я лопату не беру – шабос. Он втыкает её передо мной в землю и идёт дальше. Все начинают копать, я стою. Подходит старлей – отрядный. Я, говорю, копать не могу – суббота. Он: вернусь, увижу - не начал копать, - вызову кума. Приходит кум (начальник оперчасти), капитан Кукушкин, повторяется та же история. Он начинает орать, материться, я стою.  Хочешь, кричит, загреметь по 188-й?

                    Статья 188-3 УК РСФСР «Злостное неповиновение требованиям администрации исправительно-трудового учреждения» была введена в сентябре 1983 года при Андропове. Зеки её называли «Вечная каторга». По ней давали три года на общем режиме и пять лет на усиленном, строгом или особом. То есть любому зеку можно было добавить от трёх до пяти лет срока за неподчинение менту. И это – на зоне, где факт неподчинения и его злостности подтверждается тем же ментом. И администрации колоний этой статьёй пользовалась. Сотни зеков отправились по ней на крытку (тюремное заключение) с прибавкой к сроку. И к одному и тому же человеку можно было применять эту статью сколько угодно раз.

                    Кум орёт, я стою, заложив руки за спину, а зеки копать перестали и слушают. Капитан даёт мне последний шанс – полчаса – и идёт за хозяином. Возвращаются они вместе, и гражданин майор велит вызывать машину и конвоировать меня в областную тюрьму для возбуждения уголовного дела по 188-й.

                    Приезжает УАЗик «буханка» оперчасти. На меня одевают наручники, сажают в УАЗик, туда же садятся Кукушкин с хозяином. Ещё два охранника с калашами присоединяются к нам на выезде из ворот зоны.

                    Пока доехали до облцентра, приехали в тюрьму, пока меня провели через «вокзал» (он же сборка, он же привратка), то есть «приняли», пока привели в комнату допросов, где сидят те же капитан Кукушкин с майором Васильевым – дело близится к вечеру.

                    Мне предъявляют обвинение.

                    - Что вы можете сказать, заключённый, по существу предъявленых вам обвинений?

                      - Гражданин подполковник, говорю, мне нельзя работать до выхода звёзд, а до него – часа полтора...

                      - Дайте письменное обязательство, что начнёте работать через полтора часа, - говорит Васильев.

                      - Гражданин подполковник, писать я сейчас не могу – это тоже – работа, но вы можете поверить мне на слово, я за свои слова ручаюсь.

                    И эта парочка, а возиться с составлением всех бумаг вечером в субботу им очень не хочется, везёт меня обратно на зону. Приезжаем, с меня снимают наручники, а моя лопата так и стоит воткнутая в землю. Вся траншея, кроме моих двух метров, уже вырыта. Я становлюсь рядом и смотрю на небо – жду выхода трёх звёзд. Из барака появляются зеки, человек двадцать, берут из тачки уже сложенные туда лопаты и вырывают мою часть траншеи минут за 15, сменяясь. Это они показали свой респект и уважуху. Молча, по-зековски. Сам Васильев тоже стал относиться ко мне по-другому, но об этом – в других майсах.
                                   


Эпилог.

                         
                    В начале двухтысячных годов я работал раввином в Воронеже. И каждый год осенью мы с женой приезжали в Нью-Йорк, в Far Rockaway, навестить мою маму. На утро после прибытия я неизменно шёл молиться в ешиву напротив маминого дома. И каждый раз, как только я там появлялся, ко мне подходил машгиах ешивы (что-то типа проректора по воспитательной работе) рав Зеев Тренк и просил меня выступить после молитвы перед учениками (а их там под тысячу человек) именно с изложением этой истории с траншеей. Я уважаю рава Тренка и не смел ему перечить. Послушно всходил на возвышение перед арон-койдеш и, вслед за представлением Рош-Ешивы, начинал свой рассказ. В зале среди слушателей, равно как и в числе учеников, которые после моего выступления подходили поблагодарить меня, я часто видел те же лица, что и год назад. Зачем я, спрашивается, повторяю одну и ту же майсу каждый год, если половина зала её уже слышала? Это недоумение не покидало меня ровно до одной встречи.

                    В 2008 году, там же, в Фар-Рокауэй, я утром проспал и вынужден был молиться с поздним миньяном в так называемой «Белой Синагоге». После молитвы подходит ко мне парень лет двадцати и спрашивает, не тот ли я человек, что рассказывал несколько лет назад в ешиве про советский лагерь. Да, говорю, тот.

                    - Я тогда учился в ешиве и стал отходить от Торы и её соблюдения. Я уже даже начал, ни про кого не будь сказано, курить в субботу. Меня уже ничто не могло остановить, ни родители, ни угроза отчисления. И тут я услышал ваш рассказ. Я подумал, этот человек не предал Субботу перед угрозой концлагеря, а я, дешёвка, «сдал» её за сигарету? И я поклялся себе, что от Субботы не отступлюсь. И вернулся к соблюдению. Спасибо вам!

                                                                                                                 

1 комментарий - Оставить комментарий

янв. 6, 2017 10:19 am Майсы от Абраши: 13. "НУ, Я ОТКИНУЛСЯ, ТАКОЙ БАЗАР-ВОКЗАЛ..."

                             


                    Ну, я откинулся 19 февраля. По-еврейскому календарю – 20 швата.

                    Помню последний вечер на зоне. Лишний вечер. Ведь освобождаются утром. Получают на руки справку об освобождении и деньги с личного счёта, если они там есть. На воротах мент должен дать зеку сапогом под зад, чтобы не возвращался. А у меня – денег на счету – с гулькин нос, поезд на Москву  - ночью, ну я и остался в бараке до вечера. Справку у хозяина получил, а сапогом под зад – всё никак.

                    На вечер я вызвал такси прямо к воротам, чтобы ехать на нём на вокзал. Всё-таки козырно иметь хорошие отношения с хозяином. Вызывал из его кабинета. Да и до вечера остаться не всякому разрешат.

                    Пакуя свои бэбехи, я забыл закрыть кран умывальника, а в раковине лежал целофановый пакет, который я мыл. А я в бараке один, все на работе. Вода из умывальника разлилась по полу и замёрзла. Тонкий слой льда по всему бараку! Чтоб вы поняли, как было холодно в бараке.

                    Приходят мои уже бывшие кенты с работы, а тут залит каток. Хоккейный матч «Спартак»-«Динамо». Они бы меня убили, но тут гудит такси у ворот.  Вместо одного ментовского сапога под зад, я чуть было не получил пол-сотни зековских, но на льду у них разгон был плохой...

                    Сел я в такси, а водитель мне говорит: "Всё, больше ни одна машина из парка не выйдет. На термометре – минус сорок восемь, а антифриз у нас  - до минус сорока!"

                    Поезд прибыл в Москву рано утром, часов в пять. Метро – закрыто, в такси не содют, то есть на такси денег нет. И пошёл я пешком, с тюремным кешером, от Каланчёвки, по Мясницкой, к Китай-городу.

                    Прихожу в синагогу около шести. Первый миньян – в семь, но дверь не заперта и внутри горит свет. За большим столом, обитым зелёным линолеумом, за тем столом в Малом зале, который называли «дер тиш», сидит реб Авром Миллер над книгами. Один. Увидев меня, он встаёт, обнимает меня и плачет. Потом сажает рядом с собой, пододвигает ко мне Хумаш, и начинает со мной учить главу «Исро», про дарование Торы. Это же пятница, а «Исро» - недельная глава.

                    К полудню я уже успеваю приехать в Малаховку, где меня ждёт жена и двое сыновей.

                               

*                          *                              *
                                               

                    Мацу в Москве выпекали. И мы её покупали. Только в Песах – не ели. Не доверяли надзору. Даже оформляли продажу на время Песаха. А в остальное время – да, паревный еврейский хлеб. А что делать в Песах?
                 

                 
Рав Гершон Гуревич זצ''ל                                             Рав Гуревич זצ''ל - во главе стола, Ирахмиэль (Миля) Фрейдман זצ''ל - в середине, в очках и с Бакенбардами.

                 
                    В Риге был рав Гершон Гуревич – авторитет, шойхет, моэль. Он даже делал иногда кошерную колбасу, кусочки которой доходили и до нас. И он руководил выпечкой кошерной мацы. Это была «маца Мили Фрейдмана», построившего мацепекарню из вынесенного с завода VEF, где он работал, стратегического металла. Но пока я сидел - рава Гершона не стало.

                    Надо было что-то придумать, чтобы у нас была маца на Песах.  Ведь до него остаётся всего полтора месяца. И мои друзья договорились с евреями в Цхинвали, что один день мы будем печь мацу у них в пекарне. Я вызвался ехать в Грузию печь мацу.

                    Второй вопрос. К моим друзьям попала книга раввина Ш.Б.Холцера, изданая в Америке, очень нужная нам для учёбы. А её надо было отдавать. Наше подпольное «издательское» дело заслуживает отдельной майсы, и я её, Б-г даст, расскажу. Здесь же – бекицер: в Москве сделать несколько копий толстой довольно книги было нереально. За каждым копировальным аппаратом (в проектных или иных организациях) был закреплён сотрудник Первого отдела, то есть, тот же гебешник. А в Тбилиси у нашего друга Давида Патера были знакомые, которые подпольно, за деньги, ксерокопировали что угодно, хоть Солженицына, хоть Кама-Сутру. Цеховики такие, типа записи пластинок «на косточках» в шестидесятые. Ну и я, конечно, вызвался отвезти книгу рава Холцера в Тбилиси.

                    Мой друг Элийогу сказал мне: «Ты только что срок отмотал – за еврейские книги! Тебе что – мало показалось? В аэропортах же шмонают!» Но я был упрямым. Взял книгу и сказал: «Хорошо, я поездом поеду!»

                Отправился в Грузию я таки самолётом. А книгу заныкал за брючный пояс. Я, в натуре, столько шмонов прошёл по этапам, да пересылкам, что мог бы уроки мастырного дела давать. Тётя Соня (советская власть) хотела меня сломать, а в результате дала мне такие университеты и такой заряд упрямства!
                       


                    Прилетаю в Тбилиси. «Нетав сад арис кидев ца», мама-джан! Красота, слюшей!

                    Из аэропорта - сразу к Давиду. И что б вы думали – все наши тбилисские иванфёдоровы-гутенберги сидят. И так конкретно сидят – лет по семь на нос... Книгу рава Холцера мы с Илюшей Литваком, тоже прилетевшим в Тбилиси для выпечки мацы, учили в автобусе, едущем по горному серпантину. Но копий с неё я так и не сделал. А у самого рава мне ещё предстояло учиться, но тогда я этого не знал.

                    Поехали мы с Илюшей сначала в Вани. Там работал меламедом (то есть учил детей) Мойше Мехутон, мой очень хороший друг, с которым мы потом породнились (его сын женился на моей дочери). Посмотрели Вани, забрали Мойше, поехали дальше, в Цхинвали. Там нас должен был встретить Мехл Патер, сын Давида. Приехали уже вечером, сказали «Вах!». Шикарная синагога, полная народа на Марив, вечернюю молитву.

                    После Марива подходят к нам люди, спрашивают, кто мы, откуда, и приглашают к себе поужинать. А мы с Илюшей уже в Вани были приглашены к обеду. Тамошние евреи, как впрочем и все на Кавказе, для случайного гостя накрывают стол так, как мы, ашкеназы, только на свадьбу, и то – не все.

                    Но один аид приглашает нас «на стакан чая». Ну, на чай мы сразу соглашаемся, что вызывает неудовольствие всех остальных приглашавших. Он посылает домой мальца предупредить, что идут гости. Идём. По дороге человек извиняется, что чай будет накрыт на веранде, так как дом уже очищен от хомеца и заносить туда еду нельзя. И это - в Рош-Ходеш Нисан, за две недели до Песаха!

                    Приходим. На веранде накрывается трапеза царя Соломона в честь царицы Савской. Жареная рыба, многочисленые соусы, изысканые салаты, зелень, фрукты и чача в больших бутылках. Вот мы попали...

                    За столом нас, молодогвардейцев, уже четверо: Мойше Мехутон, Илюша Литвак, Мехл Патер и я. Наслаждаемся салатами и рыбой. От настойчиво предлагаемой хозяином чачи отказываемся, причём – под разными предлогами. Илюша говорит, что вообще не пьёт, Мехл – шойхет, ему нельзя, Мойше ссылается на головную боль, а я объясняю, что мне ещё ночью учить Мишну Бруру, Законы выпечки мацы, и мне надо иметь ясную голову. На самом деле, истинная причина нашего отказа в другом. Чача ведь делается из винограда, а значит, изготавливать её может только кошерный еврей, соблюдающий Шабос. А про нашего хозяина мы знаем только то, что он молился Марив в синагоге.

                За столом, слово за слово, гостеприимный хозяин рассказывает о своей жизни. Как он, работая в торговле, вынужден был то и дело увольняться, чтобы не нарушать субботу. И как нелегко было каждый раз находить новое место службы. И тут мы понимаем, что он – настоящий «шоймер Шабос». Уже у Мойше не болит голова, Мехл – не такой уже и шойхет, а Илюша – вовсе не такой трезвенник. Даже я вдруг забываю, что ночью мне надо учить Мишну Бруру. Мы ловим бутылки с зеленоватой жидкостью за горлышки и делаем с радостным хозяином лехаим!

                                 


                    Рано утром (какое похмелье – нам по двадцать три года!) идём в пекарню. Там уже кипит работа.
На двери – расписание, какой день выделен какой группе выпекающих. Наш, 31-е марта, помечен надписью «Русские». Вот сейчас обидно было! В России мы – евреи, а в Цхинвали – мы русские. Мы потом столкнёмся с тем же и в Израиле, и в Америке, но то было впервые.


                    В Цхинвали был хахам Абрам – большой учёности человек. Когда мы ему рассказали о книге «Вайоэль Мойше», он молча взял Таргум Йоносон на Песнь Песней и показал нам пассаж о Трёх Клятвах. Оказалось, что наше открытие антисионизма, для людей «раньшего времени», было само собой разумеющимся постулатом.

                    Приступили к изготовлению мацы. Мы решили делать её вручную, так и кошернее, и аутентичнее. Морока была ещё та, ведь все мы делали это впервые. Снимая тяжёлый перфорирующий валик, я уронил его себе на руку. У меня до сих пор виден след от перфоратора на ладони. Пошла кровь, а рядом стоял тазик с ледяной водой. Я опустил руку в воду, и она окрасилась кровью. Тут же подбежал один из работников пекарни и говорит: «Быстро вылей воду, кто-нибудь увидит и скажет, что мы кровь в мацу подмешиваем!» В Грузии реально были кровавые наветы и в советское время.

                    Маца, которую мы тогда выпекли вручную, оказалась твёрже лба горного козла. Как мы её ели?! У меня после тюрьмы зубы были – не очень. Я себе отобрал листы потоньше. Но зато у нас была своя маца на Песах!

                    Жена снимала большой дачный дом в Малаховке. На Песах у нас собрались друзья, и я, только что выйдя из тюрьмы, рассказывал о выходе из Мицраима.


                 

Оставить комментарий

янв. 1, 2017 04:11 pm Майсы от Абраши: 12. "ЗАХОД НА ПОСАДКУ" Post Scriptum.

  



                    Прочитал замечательное эссе Давида Шехтера «Есть город, который НЕ вижу во сне». И что я тебе, Дувид, скажу? Мне, москвичу, Одесса, таки да, снится.

                    И снится мне квартира Меира и Ханы, их тесная кухня, их пудель по кличке «Мотек» (а что, у кого-то была кошка Мукца), комната для гостей, где... не буду повторяться..., и где раскладушка скрипела так, что я от этого скрипа до сих пор просыпаюсь... И зала, где давались уроки. И топтуны во дворе и даже на подходах к двору.

                    А ещё я помню одесский пляж глубокой ночью в Шабос. Жена делает твилу, окунается в Чёрное море. В соответсвующем виде. А я полностью одетый по-субботнему, в чёрной шляпе. Догоняете? Одесский пляж – пограничная полоса. С вышки луч прожектора движется по кругу. Раз в минуту или две, когда луч доходит до нас, мы – две фигуры – одна белая, обнажённая, другая чёрная, в костюме-тройке и шляпе – НЫРЯЕМ В ПЕСОК! Шпионский боевик! Картина маслом.

                    Короткими перебежками между лучами – до воды, и потом – обратно.

http://dumskaya.net/news/progektor-perestrojki-foto-048787/

             

Оставить комментарий

янв. 1, 2017 02:12 pm Майсы от Абраши: 12. "ЗАХОД НА ПОСАДКУ" Часть 5

                           

                    К моменту, когда я с ним познакомился, Союзпечать уже был соблюдающим евреем, к тому же – женатым на соблюдающей еврейке, всё чиги-пыги! Был – «фартовер ят», стал – «а фрумер йид»... Ма Питом?

                    К чему это я? А-а!

                    Вот к чему: Совет в Филях. Квартира Залмана и Ривки, кстати, находилась на филёвской линии метро. Закинул Союзпечать в море сети. Интернета тогда ещё не было, но Тюрьмонет – был. Блатные могли разузнать всё и про всех. Оказалось, что Меир, пропавший без вести в Москве, сидит в СИЗО где-то в Симферополе.


                     А уведомление семье они послали, а как же, вот только одесское ГБ, перекрывая им «кислород» ещё несколько лет назад, отключил у них и телефон, и доставку почты...

                    «Привлекли его» по той-же 190-й, что и Катанчика. В представительства ходил, а значит – клеветал. И дали ему те же три года, блин, три года, блин, три года.

                    Так стала Эдочка и женой декабриста, и дочерью декабриста – в одном флаконе. Куда там Полине Гебль и «княгине Волконской с сыном Николаем»!

                    Последний раз я её видел через несколько месяцев, через маленькое зарешёченое окошко, сидя в милицейском «воронке», когда меня вывозили из Подольского нарсуда после оглашения приговора. Она, вместе с другими, бежала вслед за воронком и кричала «Уцу еца весуфар... – ки иману Кель» - «С нами Б-г!».

                    А тогда, осенью 84-го, Хана, узнав про участь своего мужа, сказала мне: «Натанчик, возьми туфли Меира. Они ему больше не нужны, а у тебя с ним один размер.» И я взял, и носил их потом, о чём, сидя в камере, жалел.

         

Оставить комментарий

янв. 1, 2017 12:32 pm ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ.

Ведь, если звезды зажигают —
значит — это кому-нибудь нужно?                              


                    Вчера был на кидуше. Не просто субботнем кидуше, а кидуше, посвящённом рождению девочки. Рядовое, слава Б-гу, событие в любой еврейской общине, будь то Иерушолаим, Манси, Голдерс Грин или Москва. Там были некоторые герои моих майс – и среди них – один, бывший киевский инженер Юзик.

                    Так вот, «хадгадья»-наоборот: Его дочь познакомилась с одним религиозным оболтусом, попала в еврейскую среду, стала соблюдать, вышла за этого парня замуж. Другая дочь, глядя на старшую сестру, тоже «поддалась влиянию». Родители, будучи в душе евреями (да и по паспорту тоже) – не стали сопротивляться, и последовали за дочерьми.

                    Жизнь потрепала семейство – мама, не горюй! Через несколько лет муж старшей дочери познакомил своего друга – с младшей, сыграли свадьбу.

                    Долго ли, коротко ли, у этого инженера и его жены, чтоб они были здоровы – кейн айн ора, порядка ПОЛУСОТНИ ПОТОМКОВ – дети, внуки, правнуки – раввины, учителя, талмидей-хахомим, балей-батим, путешественники, ученики, ангелочки и хулиганы – зол зай але зайн гезунт ун штарк!

                    А всё началось с того, что девочку на годик послали учиться в Москву, бо в Киеве её бы в институт не приняли. Полсотни, не сглазить, настоящих евреев – тайере йидн! Да, кстати, а новорожденую назвали Ривкой в честь той Ривки, которая упоминается в моих майсах не раз.

                    За этим исключением, вы, думаю, не встретите у меня «продолжений» типа «двадцать лет спустя». Почему?
Очень по разному сложилась жизнь у наших «героев». Испытания молодости оказались только прелюдией к испытаниям зрелости (а хочется верить, что зрелости мы, таки, достигли). Кого-то коридоры подпольного еврейства вывели на свет, а кому-то оказалось «сподручнее вниз»... У кого-то не получилось остаться героем по ту сторону границы. У кого-то не получилось продолжать учиться с таким же рвением на свободе, с каким они учились в подполье. У кого-то не получилось сохранить свои семьи. У кого-то не получилось воспитать всех детей своими последователями. И АБРАША ИМ – НЕ СУДЬЯ! Его дело рассказывать майсы – «дерцейлен а майсэ»...


                    Но! Я очень надеюсь, что кому-нибудь, и в первую очередь – мне самому, абрашины майсы напомнят – с каким упорством, наперекор всему, мы возвращались к своему наследию. Какими принципиальными идеалистами мы были. «Как искренне любили, как верили в себя!»
           
             

Оставить комментарий

дек. 29, 2016 02:30 am Майсы от Абраши: 12. "ЗАХОД НА ПОСАДКУ" Часть 4

                    Тут пришло самое время рассказать про мальчика по кличке «Союзпечать».

                    Вы помните такие киоски? Их делали, как контейнеры, и у них были «уши» - металлические кольца на крыше и на днище для подцепления крюком автокрана.
                                                 
                     


                 Так вот тягач КРАЗ, у него сзади намотан тросс в крюком, останавливается на улице. Может, водитель решил кружечку пива выпить. А дворовые мальчишки, из озорства, тихонько отматывают этот тросс, и прикрепляют его к «уху» стоящего рядом киоска «Союзпечать». Ни водитель, ни продавщица прессы, конечно – ни сном, ни духом. Водитель допивает пиво, утирает с усов пену, садится в кабину и даёт газа. Продавщица не успевает сказать «Поехали» и махнуть рукой, а попадает в отряд космонавтов, так сказать, экстерном. Грохот железа по асфальту, истошные крики женщины-космонавта и звон разбитого стела – оглушают тихий московский микрорайон.

                    Пацанов, как водится, поймали. Статья 206 часть 2-я «Злостное хулиганство». Беда только в том, что в СССР уголовная ответственность начинается с 14-ти лет. А всем организаторам полёта бабушки Белки Стрелкиной в космос – нет четырнадцати. Поэтому они получили ремнём от своих родителей и имели геморрой в школе. Все, кроме одного. Ему, таки, повезло - исполнилось 14. И отправился он на малолетку, где и получил погоняло «Союзпечать».

                    На малолетке наш герой проходит всю школу воровской жизни. Теперь он – путёвый пацан, по профессии «змеёныш». Благо, комплекция у него – самая подходящая.

                    В московских гастрономах над входом бывало полукруглое окошко «солнышко». Сигнализацию там обычно не ставили, а зачем? Туда, ведь, разве что кошка пролезет. Или наш «Союзпечать»... Пролез, можно спокойно отключить сигнализацию и впустить остальных. Это, братцы, не ларек к грузовику привязывать, это уже 89-я часть 3 – кража госсобственности, да группой лиц по предварительному сговору, да с проникновением в помещение, да, возможно, в крупных размерах. И пошёл однажды наш «рецидивист» зону топтать.

                    И вот тут начинается самое интересное – пристягните ремни!

                    В тюрьме, уж не знаю в СИЗО, на пересылке или в крытке, оказывается «Сюзпечать» в одной камере с известным диссидентом, а главное – особо опасным рецидивистом преподавания иврита. Наверное – чемпионом по количеству «ходок» за это дело. Чемпионом на очень длинные дистанции, аж до посёлка Сусуман Магаданской области. И чемпионом упрямства. Откинувшись после очередного срока, вешал на станции метро объявление о наборе в группу изучения иврита, и КГБ хваталось за сердце. За горячее сердце. И хватало Чемпиона за его железные... нервы - и на цугундер.

                    Уж какой там кум недоглядел, но оказались Союзпечать с Чемпионом в одной хате на довольно длительный срок. И решили два еврея... Короче, из этой хаты Чемпион отправился этапом на Магадан или на Пермь, а Союзпечать из неё вышел прилично владея ивритом. А вы не верили в возможность получения образования в местах лишения свободы в СССР!

                    Но в отличие от Чемпиона, которого знание иврита не сильно приблизило к настоящему еврейству, Союзпечать своё знание направил на духовный рост. Он открывал сидур – и понимал, что там написано!

                    К моменту, когда я с ним познакомился, Союзпечать уже был соблюдающим евреем, к тому же – женатым на соблюдающей еврейке, всё чиги-пыги! Был – "фартовер ят", стал – "а фрумер йид"... Ма Питом?

                    К чему это я? А-а!

Оставить комментарий

дек. 28, 2016 02:27 pm Майсы от Абраши: 12. "ЗАХОД НА ПОСАДКУ" Часть 3

                                                                                                   

                    18 октября 1984 года. Москва, Горка (ул. Архипова перед синагогой), ночь праздника Симхас Тора. Внутри синагоги – человек сто: пожилые, молодые. Внутри зала – мужчины, женщины снаружи. Начинаются Акофос (танцы со свитками Торы). В какой-то момент реб Авром Миллер, самый уважаемый из московских старцев, неофициальный раввин Москвы, даёт один из свитков мне в руки. Я – на седьмом небе, буквально. Делаю круг по залу, прижимая к себе драгоценный Свиток. Реб Авром спрашивает меня: «сэ швер?» (тяжело?). Я – нет, нисколечки! Реб Авром, качая головой – ты не прав, «сэ из зеер зеер швер»!


                                                                                                         

                    После Акофос мы с друзьями, Мойше и Элийогу, выходим на улицу. Улица Архипова запружена народом (и не просто народом, а нашим народом!) снизу, от Солянки, и до верху, Маросейки (тогда Чернышевского). Несколько тысяч человек. Плюс гебешники, дружинники, члены оперотрядов московских ВУЗов с блокнотами для записи тех, кого они увидят из своих соучеников, и просто стукачи. Молодежь – преобладает. Студенты МИИТа (если ты – аид, то иди в МИИТ), МАДИ, «Керосинки» имени Губкина, «Менделеевки» (МХТИ), и прочих институтов, куда евреев ещё принимали. Ученики физматшкол: 2-й, 57-й, 91-й, 179-й. Иногородняя молодёжь (Гомель, Дербент, Черновцы – всего не перечислишь). Сваты и свахи. Учителя иврита и их ученики. Гитаристы и гитаристки, поющие Карлебаха, Додик Токарь ещё жив, Лёша Магарик ещё на свободе. Люди узнают знакомых и шумно радуются. За пазухами бутылки. Молодёжь танцует в кругах или просто хлопает в такт песням. Хором поют «Хаву нагилу», «Семь сорок» и «Ломир-алэ-инейнем». Половина – просто стоят, ошарашенные такой смелостью...
                                               
                                         

Додик с реб Липой и реб Мотлом на брисе, 1981.                                             Додик в Овражках, 1980.
                                                     
                                         

Лёша в Овражках, 1977.

                    То, что я здесь пишу – не только про 84-й. Я это наблюдал с 78-го, когда еще восьмиклассником пришёл в Симхас Тойро на Горку. Для нас это было не только «зман симхосейну» - время радости, но и «зман йециас Мицраим» - время Исхода из Египта. Ведь СССР – в еврейском числовом написании, гиматрии – это Мицраим-Египет.

                    Но вернёмся в 84-й год. Мойше, Элийогу и я – выходим из синагоги и видим всю эту толпу. Мои друзья торопятся идти домой – к Залману и Ривке, где нас ждёт праздничный кидуш и трапеза, и куда пешком – около часа. А я – перед дилемой. Там – «правильный» Йом-Тов, в кругу семьи (а Залман, Ривка, их сын и их постоянные гости – давно стали моей семьёй), со словами Торы за столом, с соблюдением законов. Да! Чуть не забыл - моя молодая жена тоже там... Здесь – «Горка» - с танцами под гитару или без гитары (более религиозные), здесь друзья из физматшкол, из института, из КСП, даже из пионерского лагеря и из «Клуба юных поэтов»! Отсюда я вырос, только два года назад начав серьёзно соблюдать. И я принимаю соломоново решение: покрутиться здесь с полчасика, «махн лэбн», и бежать догонять Мойше и Элийогу.

                    И вот я «вливаюсь в толпу». Танцы-шманцы, от предложений сделать лехаим отказываюсь. Карлебаха пою с упоением. Забыл сказать – я ж ещё и певец, ёлки-палки. «Исро-эль, Исро-эль – бэта-а-ах баШем. Э-эзром, эзром – умогином-У!»

                    И вдруг я вижу напротив себя, снаружи круга поющих-танцующих – Хану из Одессы. Её вид заставляет меня тут же перестать петь. Взгляд её устремлён в одну точку, на глазах – слёзы. Что она тут делает – в Москве, в Йом-Тов, одна?

                    Я подхожу к ней – а гут йомтев! Её трясёт... Яшку посадили накануне свадьбы, Эдочка – «рахмонес», у нее от горя стали выпадать волосы, Меир поехал в Москву – и пропал... Он отправился протестовать. Остановился у друзей. Каждый день ходил в Приёмную МВД, Приёмную Верховного Совета (с тем же успехом можно было ходить в мавзолей), в посольства и в представительства новостных агенств. И день на второй – на третий в квартиру не вернулся.
              
                    «Из дома вышел человек с верёвкой и мешком...» Вот – осталась только вторая пара туфель – у неё в руках эти туфли! Вокруг – ликование, зман симхосейну, «Од авину хай», осмелевшие евреи обнимаются, пляшут и пьют водку. А здесь – плачущая Хана в левой руке держит пару стоптанных коричневых ботинок, а правой держится за рукав моего плаща, чтоб не упасть.

                    Всё, Ханеле, мы идём к Залману с Ривкой. Сейчас праздник. Всё равно сегодня мы сделать ничего не можем. Будем говорить Кидуш, кушать трапезу и делать Йом-Тов. Кроме того, там много людей, и вместе мы что-нибудь придумаем.

                    После праздника мы – в первую очередь сама Хана, обзвонили, конечно, всё, что можно было обзвонить. В Москве Меира не арестовывали, не увозили на «скорой», не принимали в морги, ни про кого не будь сказано. Можно было подозревать только похищение инопланетянами, но ведь инопланетянам - на Лубянку - не позвонишь – это другая Галактика...

                    Тут пришло самое время рассказать про мальчика по кличке «Союзпечать».
Продолжение следует...

Оставить комментарий

Back a Page