Вы читаете a_lukyanovskij

   Journal    Friends    Archive    Profile    Memories
 

Абраша Лукьяновский по кличке "Ребе"

ноя. 11, 2011 07:25 pm ПРОСЬБА

 Если после четырёх лет молчания у меня ещё остались читатели, то огромная просьба оценить этот текст (Главы рассказа «Эх ты, земляк»). Я не знаю – продолжать или бросить, в зале, вроде, ни смешочков, ни воя... Прошу именно не слов поддержки, не комплиментов, а объективной оценки. А то я тут жгу полуночное масло, а надо семью кормить...
Также просьба указать, что требует перевода, расшифровки (ну там, идиш, феня, бред) – надо, наверное, сноски делать. Советы, синтаксис, пунктуация, орфография, прочая хрень (советами полечиться просьба не беспокоить).
Пожалуйста, комментируйте.



5 комментариев - Оставить комментарий

ноя. 11, 2011 06:00 pm "ЭХ ТЫ, ЗЕМЛЯК" ГЛАВА 1

 Зарецкий! – прокричал коридорный в кормушку.

Евгений Юрьевич, 81-я часть третья! – ответил я со своей шконки. Это - как пароль и отзыв.

С вещами! – послышалось из кормушки.

Эта короткая команда породила в моём ещё не проснувшемся сознании рой мыслей, килешеваний, как говорят зэки. Семь часов утра. Только что принесли кипяток, потом раздали пайки и по 15 грамм сахара. Только успел получить всё это, поставить в «телевизор» и снова заснуть. И тут на тебе...

Для вызова на допрос к следаку или куму, каких-то туремных процедур или следственных действий  - слишком рано, да и выводят на них без вещей. Что это – перевод в другую камеру, этап , или, страшно сказать, – свобода?

Пока я терялся в догадках, сворачивая свою матрасовку (только драный мешок - вату из матраса мои предшественники давно сожгли как топливо для чифиря) и забирая из «телевизора» свою пайку, кружку и ложку (у которой вместо ручки - привязаный ниткой обломок карандаша; ручки ложек и кружек в тюрьме идут на заточки), мои более тёртые сокамерники уже успели поговорить  через кормушку с коридорным. У меня же ни опыта, ни напористости такой нет. Не той я масти, по мне сразу видно – случайный пассажир...
  
И пока я шёл с матрасовкой по проходу переполненной камеры на 32 шконко-места,  меня уже успели просветить о цели вызова. Нет, не со злорадством и не покровительственным тоном, типа «допрыгался». Эти антисемиты, садисты и беспредельщики, для которых ещё вчера я был жидом, москвичом, интелигэнтом, которые с удовольствием утопили бы меня в моей собственной крови, смотрели на меня сейчас с вполне человеческим сочуствием и каким-то суеверным страхом. Есть, оказывается, место, о котором даже всё видавшие блатные, полосатики и ООР по «26-й прим» предпочитают не говорить прямо, не упоминать всуе. Имя этому месту – Дурка, тюремная психбольница. Камерные циники, которые о расстреле говорят: «лоб зелёнкой намажут», а когда спрашиваешь – «а зачем зелёнкой?», отвечают: «а чтоб заражения крови не было!», эти самые бывалые - о дурке переговариваются шёпотом, рассказывая с чужих слов о смирительных рубашках и электрошоке, о наказании галлоперидолом «в пять точек», о том, как там за пару месяцев превращают в животное. К тому же – зэк, как бы тяжело ему не было, сидит до звонка, у него есть срок, а на дурке сроков нет...

Так провожала меня хата (номера не помню)на втором этаже третьего (екатерининского) корпуса Лукьяновской тюрьмы. Молча, без обычного пожелания не возвращаться и символического пенделя под зад. Тюрьма – держава мировая, где негде жить, но есть, где помереть...

Потом – подземный туннель к первому корпусу, сигнальный перестук ключей конвойных, «лицом к стене!», тюремный вокзал на первом этаже первого корпуса, перекличка ДПНСИ, боксы метр на метр, бесконечное ожидание этапа.
В боксе низкорослый урка с лицом дебила приставил ко мне нож и снял с меня отцовский овечий тулуп, который спас меня зимой в КПЗ и за который мне приходилось драться в камере. Он передал мой тулуп вохровцу и уже через пол-часа нашего стояния в боксе получил от него пакет анаши. Как эти блатные проносят ножи и анашу через бесчисленные шмоны, где нас, простых зэков заставляют садиться голышом на корточки и где прощупывают сантиметр за сантиметром каждую резинку трусов?
Лай овчарок, запрыгивание в воронок, час тряски в железном ящике без окон, и вот  мы уже «на дурке». Мы – это тот самый низкорослый дебил по кличке «Балаклава», который сидит в стакане, поскольку он – ООР, детдомовский простачок Вова, успевший за время пути рассказать мне свою историю, и я.

Первое впечатление от дурки можно описать словами: «слишком хорошо, чтобы в это поверить». На окнах – не баяны, которые не пропускают дневного света, а обычные железные решётки. Вместо тюремных шконок или КПЗ-шных нар – армейские койки с панцирной сеткой и почти белым (!) постельным бельём. Войдя в камеру первым из нашего этапа (а все трое оказались вместе), поприветствовав хату и назвав статью (обязательные требования тюремного этикета), я занял койку у окна, что с моим статусом новичка, фраера и случайного пассажира было бы немыслимо ни в КПЗ, ни в СИЗО, ни на зоне. А заняв эту койку, я обнаружил под подоконником настоящую батарею парового отопления, которая к тому же была тёплой! Ещё одно отличие от тюремной хаты было в том, что стена между камерой и коридором была не сплошной, а представляла собой одну большую решётку, как в зоопарке, с такой же решётчатой дверью, чтобы персонал мог постоянно просматривать камеру. Здание было старым, ещё екатерининской постройки (как я узнал потом), как и многие знаменитые российские тюрьмы. Хотя здание «дурки» раньше тюрьмой не было, но об этом – тоже потом.

Я был в шоке. Не обращая ни на кого внимания, я ухватился обеими руками за прутья оконной решётки и смотрел в окно, как зачарованый. Больше месяца я не видел не только неба, солнца и птиц (а больше из этого окна было нечего видеть, ведь здание окружала шестиметровая стена с путанкой и мостками для вертухаев), я не видел дневного света. Зато мелко-мерцающий с гудением люминисцентный свет освещает тюремную камеру круглосуточно.

Было обеденное время. Новоприбывшие ещё не были поставлены на довольствие и мимо обеда мы пролетели. Меня это совершенно не расстроило. Я стоял и смотрел в окно. До странного ночного визита оставалось ещё часов двенадцать. Но я этого не знал и продолжал смотреть на небо, на птиц и на верхушки ещё голых деревьев.

1 комментарий - Оставить комментарий

ноя. 10, 2011 06:29 pm "ЭХ ТЫ, ЗЕМЛЯК" Глава 2

 Мне было года четыре, когда я узнал, что я – еврей. И узнал я это от детей во дворе, которые начали меня дразнить. Я пришёл к родителям, и они подтвердили, что я, да и вся наша семья – евреи (почти как у Кассиля: «мама, а наша кошка тоже еврейка?»).

Дальше, лет до 12-ти, моя принадлежность к этому народу заключалась только в том, что меня дразнили, били или избегали только за это (а может, ещё и потому, что я не умел постоять за себя). Жили мы на рабочей окраине Москвы, в Тушино. Потом я стал ходить в походы, в туристических компаниях была другая атмосфера, попадались евреи, еврейская тема уже не была табу.

Примерно в это же время во мне проснулся интерес ко всему еврейскому. Началось с домашней библиотеки, которая у нас была внушительной. Я читал всё, что имело отношение к еврейству (не бросая, разумеется и соответствующей возрасту фантастической, приключенческой и просто модной литературы) – Фейхтвангера, Шолом-Алейхема, Переца, Мойхер-Сфорима и прочих. Это был мой, по сути, ответ тотальному антисемитизму. С одной стороны: раз нас бьют, надо хотя-бы знать – за что. С другой стороны – протест: ах вы меня попрекаете тем, что я – еврей, так я буду не просто евреем, а сознательным евреем! Я буду этим гордиться!

Однажды, когда я был в седьмом классе, отец принес домой протестантское издание Библии на русском языке. Он сказал мне, что взял его на неделю и может мне дать почитать только на три дня. Я читал неотрывно (я тогда болел и в школу не ходил) и за три дня сумел прочитать всё полностью и потом ещё раз Ветхий Завет. Для общего развития.

Но кординальным образом ситуация изменилась лишь с моим переходом в другую школу. Физика и математика были моими любимыми предметами, и летом после седьмото класса родители предложили мне подать документы в 179-ю школу. Хотя районных физ-мат-школ в Москве было много, но городских, привелегированых было только четыре: 2-я, 57-я, 91-я и 179-я. Я целый месяц ходил на конкурсные собеседования и был принят. Школа находилась в самом центре: между улицей Горького, Госпланом (ныне Госдума) и Колонным Залом. В нашем «физическом» 8В были только мальчики (все девочки оказались в «математических» 8А и 8Б), 18 человек, из которых евреев было – 6. Половина учителей тоже оказалась «инвалидами 5-го пункта», причём учителя физики – все. Настроения в школе царили если не диссидентские, то самые либеральные. Помню на уроке литературы, которую у нас вела наш классный руководитель, замечательный учитель Лина Давыдовна Гершензон , стоя у доски, я декламировал поэму Галича «Кадиш» -и это в 1978-м году! Сама Лина Давыдовна и многие мои одноклассники плакали. Вы много видели 14-летних пацанов, плачущих от стихов?

Мы ощущали себя вольнодумцами, рассказывали политические анекдоты, говорили об Израиле, обменивались самиздатом, слушали записи Высоцкого и Галича, обсуждали запрещённых писателей. У моего одноклассника был старый дедушка, который знал еврейский алфавит – это было редкостью в Москве 70-х. Домой к себе он нас не пригласил, но на кусочке бумаги написал еврейские буквы и их русские эквиваленты. На школьной перемене мы с другом штудировали эти иероглифы. Я потом пользовался этой криптографией записывая в свой календарь русские слова еврейскими буквами, чтобы родители не поняли. Кроме того, от обеих бабушек я знал десять – двадцать слов на идише. Этим, в общем, моё еврейское образование, нэбэх, и заканчивалось...

Оставить комментарий

ноя. 9, 2011 06:39 pm "ЭХ ТЫ, ЗЕМЛЯК" Глава 3

 Страхи в отношении «дурки» пока не оправдались. Ведь отправили меня в отделение судебно-психиатрической экспертизы, а не в лечебное. Так что никаких ужасов карательной психиатрии (как то применения галлоперидола, прикручивания к койкам, закалывания инъекциями до животного уровня и проч.) я не видел. Менты-санитары в отделении были, конечно, устрашающего вида, но зэки их на грубость не провоцировали и договаривались с ними даже лучше, чем с тюремными надзирателями. В результате этих контактов, к вечеру, когда кроме ночных санитаров в отделении никого из персонала не оставалось, многие блатные получали от них «колёса». Имея уже несколько разных препаратов, получатель знал в какой комбинации их надо принять для получения желаемого «эффекта». В отличие от тюремной камеры, где ночь – что день: галдёж, карты, чифирь, дым – не продохнуть; в камере «дурки» ночь была относительно тихой. Зэки, конечно, кричали во сне – как без этого! Любой зэк кричит во сне, это – выход стресса. Этим грешны даже «наседки» - специально подсаженые в камеру операми. Но здесь, наглотавшись «колёс», урки не только кричали и стонали, они метались, теряли одеяла (а здесь они были, в отличие от СИЗО), мочились под себя. Один даже пошёл на парашу, упал там и уснул. Не знаю – «до» или «после». И всё это я называю относительной тишиной.
Я, между прочим, «колёс» не глотал – так что всё, что произошло дальше, на «глюки» никак списать нельзя.
Койка моя, как уже было сказано, стояла у батареи, а она, как ни странно была горячая. Мне это было «за счастье». После ледяной камеры в феврале на Владимирской у меня болели колени (овечий тулуп был ровно до колен). После месяца в сырой и холодной «хате» в Лукьяновке – ныла поясница. Когда «дурка» затихла, я сел поперёк своей кровати, прислонившись поясницей к горячей батарее. До тюрьмы я не помню, чтобы я мог просто сидеть без всякого дела и, как говорится, «плевать в потолочек». Нет, лентяем я был и остаюсь, в отношении работы на меня - где сядешь, там и слезешь, но просто сидеть – без книги, без телевизора, без разговора, такого раньше за мной не наблюдалось. А тут выбора не было. Я даже раскачиваться начал так, что псих принял бы меня за своего, а верующий еврей – за своего.
Он проходил по коридору и его вид сразу заставил меня прекратить раскачиваться и уставиться на него. Он явно не был санитаром. Во-первых, на нем не было белого халата и белой шапочки. Как раз наоборот: шапочка на нём была, очень похожая на санитарскую, но только чёрная и без завязок сзади. Халат тоже был чёрный, вернее, не халат, а что-то среднее между халатом и пальто. Во-вторых, он был довольно щуплого телосложения (по сравнению с нашими санитарами) и возрастом – за шестьдесят. А в-третьих, его лицо обрамляла длинная борода, большей частью седая. Настолько длинная и окладистая, что не было видно – в галстуке он или нет.
Старик остановился у нашей решётки и поглядел на меня. Дежурное освещение и в коридоре и в камере было достаточно ярким, чтобы я мог хорошо рассмотреть его, а он – меня. И хотя, кроме решётки, нас разделяли три ряда коек, он вдруг спросил:
 - Аид?
Спросил даже не удивлённо, а как-то по деловому, как спрашивают у таксиста «Шеф, свободен?» Слово «аид» было одним из пятнадцати-двадцати слов на идише, что я знал, и я ответил:
- Йо!
И тут я понял, что странный человек – и не зэк. И не столько потому, что у нас халаты – линяло-голубые с синими воротниками. Скорее, потому, что в следующую секунду старик полез в карман, а карман в его халате-пальто находился не на боку, а сзади, в одном из двух вертикальных швов, и достал оттуда связку ключей. Он открыл дверь в нашу камеру, не крадучись, а спокойно, зашёл и прикрыл дверь за собой, оставив ключ торчать в замке. Мой гость обошёл спящих зэков, ни разу не взглянув на них, подошёл к моей койке и сел на неё. Левой рукой он прижимал к себе большую книгу в кожанном переплёте. Не смотря на свой возраст он был похож на военного: и выправка, и совершенно прямая спина даже когда он сидел, и шапочка, одетая набекрень на манер солдатской пилотки. Шапочка, кстати, в точности, как на школьных портретах академиков прошлого: Зелинского, кажется, и кого-то ещё. Сев на кровать, он не положил книгу, а продолжал держать её под мышкой.
 - Ун вос тут ир до, реб Йид?
Это выходило уже за рамки моего словарного запаса, и мне пришлось ответить, что на идише я, к сожалению, не говорю.
 - Ну, по-русски, так по-русски, - согласился гость, - А ты что - без шапки? Их стесняешься? – тут он сделал едва заметный кивок в сторону трёх рядов коек.
Слово «их» старик сказал как-то по-особому. Я не смогу объяснить как, но это «их» вмещало в себя очень-очень многое. И хотя я мог бы возразить, что, дескать, с какого перепуга я должен сидеть ночью на постели в шапке, хоть и в дурдоме, но никаких возражений у меня даже в голове не возникло. Шок от его внезапного появления, его явная харизма и нереальность всего происходящего возымели на меня какое-то гипнотическое действие. Я тут же нагнулся под кровать, где у меня лежал вещмешок, достал меховую ушанку (её, к счастью, «Балаклава» не отобрал) и нацепил на голову.
Вы думаете, я не спросил себя, не сон ли всё это? Да этот вопрос не оставлял меня с того момента, когда я увидел старика по ту сторону решётки. Но именно сам факт, что этот вопрос так мучил меня, как раз и убеждал меня, что я не сплю.
 - А вы – кто? – только и сумел я спросить.
 - А я служу в этом лазарете. Лейб Борухович Зарецкий, - и он протянул мне руку.
 - И я – Зарецкий. Евгений. Так мы – однофамильцы?
 - Не знаю, не знаю. Может - родственники? Ты, брат, откуда?
- Из Москвы. И родители мои – москвичи.
- Интересно. Я служил в Москве. Наш полк там был расквартирован до конца пятидесятых годов. Но о Зарецких я там не слыхал.
Значит, прав я был, что он – бывший военный.
 - Сегодня – Рэш-Хейдеш Нисон, - сказал мой однофамилец задумчиво.
- А что это?
 - Э, да ты Бен-Том – «Сын-простак» из Пасхальной Агоды, не в обиду... Солдат?
 - Нет, был студентом до ареста.
 - Арестант... Не из выкрестов, хас-ве-шолем?
 - Не было у нас выкрестов. Папа-мама – евреи.
 - А почему – Евгений? С-из дох ништ а идише номен.
 - Мама говорила мне, что назвали меня в честь папиного деда, которого звали Евсей-Гешл.
 - Йейшуа-Гешл... (Он произнёс Гешл с «г» мягче украинского, как будто его там и не было – «Эшл», и очень любовно) – Я так и думал... Таки мы – не однофамильцы.
Несклько минут он молчал, сосредоточившись. Я не мешал ему. Он сидел на моей койке, немного раскачиваясь взад-вперёд, как я до его прихода, и разглаживал бороду. Потом спросил:
 - А отца как зовут?
 - Юрий Владимирович, - ответил я, - В честь кого – не знаю.
 - С-из дох эпес, - сказал он, по видимому, сам себе.
Потом Лейб Борухович заговорил быстрее, словно боялся не успеть, но уверенно, как человек, который, как говорят зэки, «за базар отвечает».
 - Так вот, ейникл, слушай сюда. Ты спросил, что такое Рэш-Хейдеш Нисон. Рэш-Хейдеш – это начало еврейского месяца, Новомесячие. А Нисон – это первый месяц у нас, время Пэсах, нашего Исхода. В Рэш-Хейдеш Нисон Б-г сказал нам, что выведет нас из Египта через две недели.
 - Ну, а к нам это через три тысячи лет какое имеет отношение?
 - Гешл, не перебивай! Дер Медрэш фрегт: чем мы это заслужили? Бизхус шлэйшо дворим – в заслугу трёх вещей: что не переменили мы в Египте имён, одежды и языка. С-из фун ди вихстигстэ захн, гор вихтиг: Аид должен от «них» отличаться! «И спросят вас сыновья ваши...» Отца твоего тут нет, да и ему, боюсь не рассказали, так что я пришёл тебе помочь. Помни: через две недели – Пэсах, тебе нужны Мацос, штук шесть или больше.
 - Где ж я тут достану мацу? – возмутился я.
 - Дер Ейберштер вет гелфн, Б-г поможет. А шапку не снимай – с-паст ништ фар аид, и, кстати, халат свой завяжи по-другому: правая пола чтобы сверху. Пусть Ейцер-а-тэйв победит! Ну, встань Гешл, время позднее, а мне ещё в Демиевку домой маршировать.
Он тоже встал, положил обе руки мне на голову, продолжая прижимать к себе книгу, и что-то бормотал с минуту. Потом поцеловал меня, сказал «Зай гебенчт!», и вышел, щёлкнув замком.
А я остался переваривать всё увиденное и услышанное. Вспомнилась бабушка, Зисля Гершковна, папина мама, и связаные с ней три эпизода из моего детства.
Первый, про шапку. Пять лет назад, я был ещё в восьмом классе, умер дедушка. На похоронах, когда гроб выносили из подъезда, кто-то из присутствовавших обнажил голову. Бабушка строго сказала: «У нас шапки не снимают!» Хотя в обычной жизни было бы дико остаться в шапке в помещении. Семья у нас была совершенно ассимилированная, как и все, казалось, семьи советских евреев. Бабушка моя тоже была правильная, советская, жена СМЕРШовца, герой тыла.
Второй, про отличие. Не знаю, почему бабушка именно тогда со мной заговорила, я, вроде, был ещё мал, лет пятнадцать мне было. Мы были дома одни, и она сказала строго: «Женя, друзья у тебя могут быть – кто угодно, но девушка твоя... Чтобы женился ты ТОЛЬКО НА ЕВРЕЙКЕ!» А у меня тогда и намёка на девушку не было...
И – третий, про мацу. У бабушки она таки была. Сама она мацу не покупала, это надо было ехать в синагогу, стоять в очереди. Бабушка боялась. Хотя что было бояться пенсионерке? Привозила ей мацу подруга, тётя Дора. Помню, мы были маленькими, и она нам, внукам, давала попробовать по кусочку, наверное, чтобы мы сами не лазили в антресоли, где дожидалась Пасхи большая пачка мацы.
Может быть поэтому я и не возражал Лейбу Боруховичу. Хотя то, что он говорил, было, по меньшей мере, странно слышать в восьмидесятые годы двадцатого века, всё же, я чуствовал, что это как-то переплетается с традициями моей семьи...

Оставить комментарий

ноя. 8, 2011 06:43 pm "ЭХ ТЫ, ЗЕМЛЯК" Глава 4

 Проснулся я по-прежнему в шапке, значит – это был не сон. Хотя явью мне это ночное знакомство назвать было трудно. Но, камерная рутина сосредоточиться и подумать не давала. Кипяток я проспал, пайку хлеба и сахара для меня получил мой сосед напротив, с которым мы так и не познакомились вчера. Спасибо. Кстати, забрать себе чужую пайку – это такое «западло», что за это и убить могут. Пайка – это святое. Зовут соседа Саша Лавров. Он откуда-то из Сибири. Приятный парень, если абстагироваться от его послужного списка. Ему «корячится» третий срок. За убийство при отягчающих. Говорит, что началось всё с укуса энцефалитного клеща. Переболел в тяжёлой форме. Ему от страшных болей кололи наркотик. Пристрастился. Ну и с головой что-то стало не так. «Перемыкает» его, словом. Вспышки ярости. Первый срок – за драку. Два года. А на зоне – убил кого-то. «Раскрутился» ещё на пятерик (это на воле за убийство 15 лет дают, а на зоне – это ж не человека убил, а зэка...) – на строгий. А на строгаче снова – мокруха. Вот его «на дурку» то и направили на экспертизу. Спросил у меня – еврей ли я. Интересно, это он по роже догадался или из-за шапки? Сказал, что мать его – еврейка. По-тюремному – «полтинник». А по-нашему то – еврей, у нас же – по матери. Это я тоже от бабушки знал, но от другой.
На завтрак была настоящая манная каша. Так это ж «ваще» - санаторий, в натуре! В СИЗО манной каши не бывало. Там была варёная капуста – помёрзшая или гнилая. Говорят, в тюрьму привозят то, что испортилось на армейских складах. Было то, что зэки в шутку называют «картофельным пюрэ»: Две-три порченые картофелины на большой бак воды – и варить очень долго. Картфель разваривается в ноль, и получается вода, пахнущая варёной картошкой. Был суп «рыбий глаз» - суп из рыбьих голов, где вылавливаются только глаза. И был тюремный деликатес – тюлька. Маленькие солёные рыбёшки сантиметров четыре-пять. Несёт от неё тухлятиной так, что новичок забивается в угол. А на третий день ест – голод – не тётка. Одна большая миска – на хату. Брать больше одной – западло. А скушать хочется побольше. Так зэки научились виртуозному поглощению тюльки. Главное – делать всё одним быстрым, отработаным движением: рука хватает рыбку из миски за хвостик, описывает дугу, резким точным ударом бьёт её о самый край стола так, что головка с кишочками отлетает на-хрен, рука продолжает движение ко рту, который откусывает тушку, оставляя хвостик в пальцах, а рука при этом незамедлительно движется к миске за новой рыбкой, отбрасывая по ходу хвостик на пол. Выигравшим считается тот, кто сьест больше рыбы с минимальными последствиями для своего желудка, кишечника, и прочего зэковского ливера.
Сидеть всё время в шапке оказалось жарко. Тогда я просто отпорол у шапки подкладку (пришлось немного ложку наточить), вывернул её наизнанку и одел. Получилось что-то похожее на тюбетейку. Когда кто-нибудь спрашивал: «А чё это у тебя?», говорил: «Маскируюсь...» Отходили с понимающим видом. Це ж – дурдом...
Потом был формальный приём у врача, на фене – «лепилы». Я изо всех сил старался быть нормальным. Врач тоже спросил о шапке. Сказал: «Мерзну» - и все дела.
А после обеда случилось очень знаменательное событие. Санитар подошёл к решётке-нычке и громко позвал: «Зарецкий!», когда я ответил по форме, он поманил меня пальцем. Я подошёл.
 - К тебе тут мать приехала, передала кешер (менты ботают по фене не хуже зэков), у нас передачи не положены, так что, когда я принесу, ты по тихому возьми и под кровать заныкай.
Вот это да! Значит мама приехала в Киев. Но как же ей удалось передачу послать? Ведь не только на дурку не принимают, вообще подследственному передача не положена, кроме как с разрешения следователя. А мой «важняк» майор Чернов – скорее удавится.
Как я позже узнал, дело было вот как. Кухня дурки – за запреткой. И перед обедом два санитара с четырьмя вёдрами туда идут за щами. Мама, которой уже успели на проходной сказать, что, дескать, передачи не положено, не торопилась уходить. Увидев санитаров с вёдрами, она решила подождать. Как известно, баба с порожними вёдрами – плохой знак. А два пожарника в белых халатах с пустыми вёдрами – и того хуже. Через десять минут они возвращаются уже с полными. Мама подошла к ним метров за пятьдесят до проходной, прошла несколько шагов за ними следом и положила тому, что шёл сзади (а руки то у него заняты), в карман халата червонец. В восемьдесят третьем десятка была большими деньгами. Тот виду не подал, и «люди в белых халатах» скрылись в проходной. Нет его пять минут, десять, мама ждёт. А может он вообще ничего не заметил? Через полчаса – выходит он уже один, подходит, спрашивает «что надо?» - Передачу сыну - Вы ж понимаете, не положено, ну так и быть – давайте. Короче, из того, что было в коробке, менты забрали себе банку мёда и блок «Мальборо». За-то второй блок, а мама послала два, дошёл. Я никогда не курил, но сигареты в тюрьме – валюта. Как это мама всё разузнала, да ещё раздобыла «Мальборо», и вдобавок, так все провернула, как в шпионском фильме. Браво! Есть матери в русских селеньях! Кроме сигарет в кешере была, кажется, банка сгущёнки, репчатый лук (единственное лекарство в тюрьме), сухари из белого хлеба, чеснок, две шоколадки «Алёнка»,сахар – не помню что ещё. А, были ещё пара школьных двух-копеечных тетрадей и две шариковые ручки.
Умные люди тут же подсказали, что если пришёл кешер, значит сейчас мать пойдёт обратно в город. Тропинка в обход запретки – одна, и есть на нашем этаже одна камера, из окна которой виден, поверх стены и путанки, кусочек этой тропинки. Пачка сигарет пошла на то, чтобы меня перевели на час в ту самую камеру, и – удача! Почти сразу я увидел знакомую фигуру.
Конечно, на стене и на вышках вокруг – попкари. Но, в отличие от зоны, тюрьмы или этапа, где любые попытки контакта с волей жестоко караются, рота охраны на дурке не имеет влияния на персонал внутри. Поэтому здесь зэки перекрикиваются с волей не обращая внимания на угрозы попкарей.
Окликнув маму и обменявшись с ней несколькими фразами о самочуствии и делах на воле и поблагодарив за передачу, я вынул из больничных штанов резинку (меня уже просветили), привязал её концы к прутьям решётки, сделав таким образом рогатку. Затем я написал на клочке бумаги записку, в которой просил прислать мне мацы и чего-нибудь ещё кошерного, сделал из записки пульку и запустил из рогатки... Нет, не по воробьям, а через стену и запретку к маме. Удалось мне это, как ни странно, с первого раза, а я уж думал – придётся долго пристреливаться, делая новые записки. Как Лейб сказал: «Дер Ейберштер вет гелфн»?

Оставить комментарий

ноя. 7, 2011 06:46 pm "ЭХ ТЫ, ЗЕМЛЯК" Глава 5

 После отбоя, когда яркий свет сменился на дежурный, а зэки, кто с помощью «колёс», а кто и без их помощи, заметались, всхлипывая и постанывая, в своих сновидениях, я попытался проанализировать всё, произошедшее со мной прошлой ночью.
Как оказался здесь старик, словно сошедший со страниц Шолом-Алейхема? Хотя нет – у него герои, скорее, карикатурные, а мой гость был вполне серьёзной и даже харизматичной личностью.
Реально ли, чтобы он был работником этого, как он сам выразился, «лазарета»? А если нет, то откуда у него ключи к камерам, и каким образом он беспрепятственно входит-выходит, никого не боясь?
Я, вроде, с головой не в ссоре, и хоть и нахожусь, от фактов не уйдёшь, в дурдоме, считаю себя человеком в здравом уме и твёрдой памяти. Правда, шарахнутый всеми событиями последних двух месяцев, как пыльным мешком по голове.
Надо признаться, что всё время после ареста я находился в депрессии. Кто мог представить что я, московский мальчик из интеллигентной еврейской семьи, студент МИИТа, вдруг окажусь в КПЗ, тюрьме, и, наконец, тюремной псих-больнице? Это, по-вашему, реально? Шок от происшедшего, совершенно чуждый мне, жестокий мир кичи, «Гулага», висящий надо мной восьмилетний срок, невозможность противостоять системе, оказывали на меня самое гнетущее влияние.
Но депрессия - депрессией, а галюцинации со мной никогда не случались, - а, значит, подозревать , что Лейб Борухович – плод моего воспалённого воображения, нет оснований.
Как говорил мой любимиый литературный герой: «Это жжж – неспроста. Зря никто жужжать не станет. Само дерево жужжать не может. А зачем тебе жужжать, если ты – не пчела? По-моему, так.»
С другой стороны, никакому логическому объяснению этот ночной визит тоже не поддавался.
А что, собственно, мой гость мне сообщил? Что не надо «их» стесняться? Что в мире есть Хозяин? Что выход из Египта – не сказка? Что еврей должен отличаться? Что на Пасху надо есть мацу?
Конечно, с некоторыми из этих тезисов, я готов согласиться, с некоторыми готов спорить, а на некоторые потребую доказательств. Но дело то не в этом. Если это – правда, то какая разница, кто это сказал, а если нет, то какая разница, как он сюда попал? А, может, я именно потому и «копаю» под реальность нашего с ним разговора, что его истины – мне неудобны? Может это – мой подсознательный протест? Или мой страх, что сказав «А», придётся говорить и «Б»? Или, точнее, после «Алеф» придётся сказать «Бейс». А ведь придётся. У еврея просто не получится остановиться между «Алеф» и «Бейс»...
В этих размышлениях я провёл часа полтора, и вот к какому выводу пришёл. Я – еврей по паспорту, по папе-маме, по физиономии, по крови. Если говорить о советском антисемитизме, как бытовом, так и государственном, то – еврей по несчастью. Но ведь я ничего о еврействе не знаю! И Шолом-Алейхем с Фейхтвангером этот пробел восполнить не могли. Я не знаю тысячной доли того, что мои прадеды впитали с молоком матери, чему они научились от меламеда в хедере, что они прошли по жизни в еврейской семье, общине, ешиве – уже к моему девятнадцатилетнему возрасту! Бикицер – спорить будем позже, сначала я просто должен это узнать. (Как там у Высоцкого: «Морды будем после бить – я вина хочу!») И если Б-г пошлёт мне моего гостя ещё раз – я должен хвататься за эту соломинку.
К моменту, когда к нычке подошла знакомая фигура в лапсердаке, я ждал уже его, как Мессию.

Оставить комментарий

ноя. 6, 2011 06:48 pm "ЭХ ТЫ, ЗЕМЛЯК" Глава 6

   -- Шолем Алейхем, Гешел! Что-то ты невесел сегодня?

 -- Нет, наоборот, Лейб Борухович, я очень рад, что вы пришли! Я очень вас ждал. И ещё я рад, что мне удалось увидеть маму и передать ей записку с просьбой прислать мацы.

-- Называй меня «зейдэ». Борух Ашем, что удалось увидеться с матушкой и передать просьбу, Слава Б-гу! И всё-таки ты – в унынии. Я же вижу. Послушай ка, что я тебе расскажу. Говорится в наших книгах: Кол д-авид Рахмоно – л-тав гу авид. То есть, всё, что делает Б-г, Он делает к лучшему.

Надо же совпадение: второй раз в одини день я слышу эту фразу! А Зейдэ продолжал:

-- Когда человек, нох гундерт ун цвонциг йор, приходит перед Высший Суд, раздаётся голос: Все добрые дела такого-то, придите и встаньте здесь! И идут Малохим (ангелы) в белых одеждах и встают справа. Потом голос вызывает проступки и прегрешения. Идут Малохим, одетые в чёрное, каждый из них рождён нарушением Закона, ленью или слабостью при его соблюдении, чёрствостью к другим людям, грубым словом, ложью. Они встают слева, и человека бросает в холодный пот потому, что чёрные ангелы всё идут и идут, и конца им нет. Но затем голос призывает все исурим-страдания человека придти и встать с белыми ангелами справа. И только тогда человек, наконец понимает, какой милостью для него были все его страдания, потому, что вместе они перевешивают чёрных ангелов. Ты, Гешел, боишься каторги, но, ломих дих фрегн[1], какой срок тебе светит?

-- Восемь лет, - ответил я.

-- Поверь мне, мальчик, восемь лет ты сидеть не будешь, дос из амол зихер[2]. Но ведь я тебе даже не начал рассказывать того, что выпало на мою долю. Одно скажу – тридцать с лишним лет солдатчины, и каждый из этих лет – хуже каторги. Ты сегодня матушку видел, а я, как меня забрали – уже никого из своих не видел.

Я многого не понимал из его рассказа, но перебивать вопросами боялся.

-- Что меня спасло, так это слёзы моих татэ-мамэ. Мамэню, мир её душе, целыми днями плакала, на киврей-овейс, на могилы предков ходила. Татэню, помню, наставлял меня, чтоб я «не променял родной рубахи», чтоб верен остался своему роду-племени. Я в самые тяжёлые часы вспоминал плачущую мать, и это давало мне силы. И сейчас, моя жена, праведница слёзы проливает каждый раз, зажигая субботние свечи, чтобы наше потомство не отошло от гейлиге-Тейрэ, от Святого Закона нашего, а если кто, паче чаяния, отойдёт, чтоб нашёл дорогу обратно.

Помолчав минуты две, он продолжал:

-- Время сам видишь какое. Так низко, как сейчас, мы, идн, ещё никогда не опускались. Сколько наших киндерлах[3] ушли вникуда! А сколько – остались полными «ам-арацим», невеждами? Ты посмотри на меня, какой из меня ламдан[4] в мои годы, если я до сорока трёх и читать то по-нашему почти не умел, блат-гморэ[5] не видел? Ты, Гешл, моя надежда, мой Изкор[6]. Ты – молодой, можешь учиться.

-- Как же мне здесь учиться? И у кого? На хейдер это мало похоже!

Слово «хейдер» я знал из Менделе Мойхер-Сфорима, да из «Мальчика Мотла», но шутка моя, похоже, не была оценена.

-- Ты – не первый. Йейсеф, сын нашего праотца Янкева, выучил в тюрьме семьдесят языков. Я, конечно, не малах-Гавриел, который его учил, но дело – не во мне. Как говорил большой мудрец из моего родного города, которого люди называли «Вилнер Гоэн» - «вилн дарф мен – верт мен а гоэн». От тебя требуется только желание. Сильное желание. А Б-г тебе пошлёт возможности. «Дер Ейберштер вет гелфн» - помнишь?

Зейдэ открыл книгу, которую он всё это время держал на коленях. Только сейчас я заметил, что она – не та, с которой он приходил вчера. Тогда он держал фолиант, а сегодня принёс книгу обычного формата, в тёмно-зелёном добротном переплёте.

-- Это сидур – еврейский молитвенник, - пояснил он.

-- С русским переводом? – обрадовался я.

-- Нет, без перевода. Но сегодня я буду, Б-г даст, твоим толмачом. Не зря ж меня шесть лет русскому языку обучали с розгами, да зуботычинами. Теперь вижу, что не зря.

Я протянул руку к книге, и Зейдэ дал её мне. Она была увесистая. Русский текст в ней всё-таки был, но ограничивался он двумя фразами. На титульном листе было напечатано: «Молитвенникъ Тефиласъ Исроелъ», а на обороте титульного листа: «Дозволено Цензурою Варшава 1 Августа 1865 г.»


Зейдэ открыл сидур и положил его себе на колени.

-- Это – «Шма». Мы, евреи-мужчины, обязаны повторять его дважды в день, утром и вечером. Я попробую, с Б-жьей помощью, перевести его тебе на русский.

Я тут-же полез под кровать и достал из кешера тетрадь и ручку. Зейдэ переводил мне слово за словом, а я записывал и еврейское произношение и русский перевод. Слог его был старомодным, но мне казалось, что в религиозной литературе так и должно быть. Так и дошли мы до слова «Эмес» - правда. Зейдэ, как и накануне, поцеловал меня в лоб, пожелав «А гутэ нахт». Я же, после его ухода, положив правую руку на глаза, сказал «Шма Исроэл...», и дальше по тетрадке. Закончил я с гордостью, впервые почувствовав себя настоящим Аидом. И вдруг всё, меня окружающее – зеки на койках, решётки на окнах и вместо четвёртой стены, наркоманы и петухи, пацаны и мужики, путёвые и подпутки, суки и отрицаловы – всё это показалось мне далёким и ненужным, нереальным, не имеющим ко мне отношения, как декорации давно снятого с постановки спектакля.



[1] Разреши тебя спросить.
[2] Это уж точно.
[3] Детей.
[4] Школяр.
[5] Лист Талмуда.
[6] Поминальная молитва.

1 комментарий - Оставить комментарий

сент. 2, 2007 08:50 pm Майсы от Абраши: 9. "ПРОПИСКИ И ПРИКОЛЫ"

Про тюремные «прописки» уже много написано. Я должен признать, что никаких особых жестокостей, о которых слышал, типа того, как заставляют самого себе глаз выкалывать заточкой (но в последний момент подсовывают под заточку книгу), прыгать с завязанными глазами на расставленные шахматы, я не видел. Практикуется это больше на малолетке или в отношении тех, кто с малолетки во взрослую «хату» пришёл. А глупости типа пить за здоровье каждого в камере по очереди по кружке воды, или загадки разгадывать, не разгадаешь – ложкой по лбу, такое бывает и на взросляке, но в основном, в отношении людей, которые сразу не понравились чем-то обитателям камеры. Я прописок ни разу не проходил, хотя хат поменял немеряно. От прописок по воровскому закону освобождаются три категории зэков: кто в камеру избитый ментами пришёл, политические и те, кто старше сорока. Угадайте, под какую категорию попадал я?

Вообще в тюрьме, да и на зоне, у зэков сотни правил, законов, понятий и условностей. И во всех них есть логика и смысл. Начиная от таких, как запрет пользоваться парашей, когда кто-то ест, и есть, когда кто-то на параше. Даже ночью, когда все спят, идя на парашу, надо громко спросить «Никто не хавает?». За нарушение – 50 «алёнок», присяданий с тазиком для стирки (на камерном жаргоне «алёнка») на вытянутых руках. Я однажды не спросил – ведь все спали. Ан нет, не все. Ну я без базара взял «алёнку», и за дело. Ну а самых больших нарушений можно избежать, если быть как Абраша – мужиком в квадрате. Ни с кем не кентоваться, ни в каких разборках не участвовать, к чужому не прикасаться и «на нычку не ломиться» (т.е. не пытаться жаловаться).

На всех режимах пришлось мне хоть немного посидеть, так меня перекидывали. И с химиками, и со смертниками, и на общем, и на строгом, и на усиленном, и на особом, и в шизо (штрафном изоляторе). Кроме малолетки. О малолетке знаю только по рассказам. Был у меня пару недель сосед с Лениным на груди. (Малолетки, идущие на взросляк, накалывают себе на грудь Ленина, также, как раньше, получившие четвертак кололи Сталина). Сидел он, между прочим, за хищение гос.имущества в особо крупных... Такой вот малец. С группой других таких же, замыкали на перегоне светофор, и, когда поезд остановится, залезали в товарные вагоны через люк на крыше (туда взрослый не пролезет) и воровали аппаратуру, часы. Без наводки, сами, только сбывать приходилось через взрослых. На чём и погорели.

Так он мне рассказывал, как на малолетке развлекаются. У них там кормёжка получше, чем на взросляке. Хлеба не 250 грамм, а 450, да ещё и маргарин дают. Хлеб у них даже остаётся, и у них не западло, как у нас, из него что-то делать. Вот как у них «ловят рыбу».

После ужина, на который дают обычно тюльку – мелкую тухлую рыбёшку, одну большую миску на камеру (а в «хате» может быть и пятнадцать человек и сорок), они собирают оставшийся хлеб. Этим хлебом замазываются щели по периметру двери и кормушки. Тряпками и целлофановыми пакетами плотно затыкается дырка параши и слив умывальника. Все вещи и матрассовки с нижних нар переносятся на верхние. Народ забирается туда же. Потом открывается кран умывальника и камера заполняется водой, как бассейн, на метр-шестьдесят – до верхних нар и ровно по середину глазка. Остаётся только бросить тюльку в воду и «ловить» её самодельными удочками под дружный хохот малолетних бандитов. Когда корридорный заглядывает в глазок, он видит водную гладь и хохочущих мальцов. Открыть дверь он не может – его смоет с этажа. Остаётся только звать ДПНСИ (дежурный помощник начальника СИЗО) и вместе с ним уговаривать ребяток спустить воду. А те уж выторговывают условия.

 

Местонахождение: Кому - "турма", а кому...

16 комментариев - Оставить комментарий

авг. 26, 2007 01:57 am Майсы от Абраши: 8. "ЩИПАЧИ И ЮРИСКОНСУЛЬТ"

Публика «на дурке» (в тюремной психбольнице) была самая разнообразная. Про убийцу-рецидивиста Сашу Лаврова и наркобарона Аскера я уже писал. Был ещё в нашей камере настоящий поп, молодой, с брюшком – пел он очень хорошо. Попал поп (извините за каламбур) за кражу. Сидел он в ресторане, а спиной к его спине сидела женщина, повесившая свою сумочку на спинку стула. Ну, поп сумочку и «сактировал» - под подрясник.

 - Как же это вы, батюшка? – спрашивали с издёвкой сокамерники.

 - Нечистый попутал, - честно отвечал поп.

 

Сидел со мной в СИЗО и настоящий щипач по кличке «академик». Вообще щипач – это высшая воровская квалификация, выше даже, чем «домушники» и «медвежатники». Этот – работал с раннего детства, и всё – в общественном транспорте. В-общем, профессионал. А тут ещё внешность. Статный пожилой джентльмен с лицом научного работника, зачёсанные назад седые волосы. Короче, если он вам «раскроет» сумочку отточенной трёх-копеечной монетой и вынет оттуда вашу Ленинскую стипендию – даже если вы это почувствуете (что невероятно) и обернётесь – вы скорее подумаете на водителя встречного троллейбуса, чем на него. А ловкость свою (может залезть в любой карман и вы не почувствуете) он мне в камере демонстрировал. Дают за «карман» немного – года два. Документы он менял, «пальчики» его в ментовке регулярно «теряли», так что садился он всегда по первому разу. А сидел он пять раз, это – шестой. Пришёл он к нам в камеру как Игнатьев, но через неделю менты раскопали его прежнюю фамилию (тоже ненастоящую) и судимость. Так когда «баланда» приносила для него диетическое питание, как язвеннику, он откликался на фамилию Игнатьев, а когда приходил «Левитан» с документами, откликался на фамилию Орлов.

 

Я узнал, что зэку положено выдавать УК (Уголовный кодекс) и УПК (Уголовно-процессуальный кодекс) по его требованию. Но в СИЗО, сколько я ни просил, мне не выдавали. Однажды пожаловал в тюрьму прокурор по надзору. Всех потенциальных жалобщиков из камер убрали, в карцеры наверное. Пришёл прокурор в сопровождении «хозяина» - начальника СИЗО и ДПНСИ.

 - Жалобы есть? – спросил он, войдя в нашу «хату».

Тут я и говорю:

 - Гражданин прокурор, не выполняют моё конституционное право.

 - Какое право? – переспросил прокурор.

 - Конституционное, - повторил я по слогам, - не выдают мне УК и УПК.

Тот поворачивается к «хозяину»:

 - Выполните, - говорит, - его конси... су... хрен! его право!

Я думал, что конси-су-хрен мне настал, ан нет! Приносят мне через час две книги: УК с постатейными комментариями Верховного Суда и полный УПК. Так я уже конси-су-хрен их вернул. Выучил обе книги за пол-года наизусть! Чем и подрабатывал в тюрьме. Стал камерным юрисконсультом. За пайку сахара (15 грамм) писал зэкам просьбы о помиловании, кассационные жалобы, жалобы в порядке надзора, вопросы к экспертам, обжалования избрания меры пресечения и т.д. Одному чудаку, обвинявшемуся в нанесении менту тяжких телесных, благодаря мною составленным документам, отправили дело на доследование. Не знаю уж, меньше ему потом накрутили или больше...

Местонахождение: Кому - "турма", а кому...

3 комментария - Оставить комментарий

авг. 5, 2007 10:57 pm Майсы от Абраши: 7. "КНИГИ"

Последний год моего срока «тянул» я на Новоталицкой зоне (№15). У меня уже были сфорим, три, четыре, а может и больше. Работал я тогда в ночную смену, а днём сидел «на бараке» и учил.

Однажды заходит в барак «кум», начальник оперчасти зоны капитан Кукушкин. Я быстро застёгиваю верхнюю пуговицу тёмно-синей «зековской» рубашки и встаю, приветствуя «гражданина начальника».

Кум подходит, смотрит на стопку из трёх старых, дореволюционных книг, открывает верхнюю из них, листает пожелтевшие страницы. Это была «Мишна Брура» первого издания.

- Та-ак, Лукьяновский, - молвит кум со всей важностью, - Опять антисоветскую литературу читаем!

- Никак нет, гражданин начальник. Вот, видите, написано: «Дозволено цензурой».

А там, на обороте титульного листа действительно напечатано: «Дозволено Цензурою, Варшава, 3 Марта 1892 года».

Кукушкин вертит книгу в руках и удовлетворённо изрекает:

- Да, действительно - цензурой дозволено. Ну, ладно.

 


Скоро я отправился «учиться» в более комфортабельное место.

Иду я как-то по зоне и встречаю знакомого, с которым мы были вместе в транзитной тюрьме. Студент-медик, четверокурсник, «загремевший» за то, что крутил у себя дома видеофильмы для друзей. Видеомагнитофонов ещё в Союзе не было. У него был (отец-моряк привёз из «загранки»), наверное, первый на весь областной центр.

Виталик смотрит на меня и говорит: «Абраша, а что ты такой жёлтый?». А я и не знал, что я – жёлтый. «Черномазый» - да, но жёлтый? Не моя масть.

- Если, - говорит, - у тебя и моча тёмная – тебе надо срочно на «больничку».

Я, убедившись, что со вторым симптом тоже всё в порядке: моча темнее чифиря, вместо больнички, иду прямиком к «хозяину», начальнику зоны майору Хижняку. Тому, который меня на новый срок «раскручивал», в тюрьму сдавал. Добрейший человек. Не то, что «интеллектуал» майор Карпов, начальник «шестой» зоны, где я был раньше. Почему интеллектуал? Любил вести умные беседы «по душам», знал словечко «прерогатива» и любил его употреблять, произнося по слогам. Был раньше начальником следственной части областного УВД, но – перегиб вышел: забил подследственного на допросе у себя в кабинете насмерть. И перевели его начальником зоны. Любил он меня, как родного. Всё жалел, что не того забил.

Хижняк, по сравнению с ним – мать Тереза. Захожу я, значит, к «хозяину» и говорю:

- Гражданин подполковник, что-то я пожелтел.

Дотошный читатель решит, конечно, что у Абраши звёздочки поплыли от желтухи, до двух считать разучился. Зэк, я вам скажу, в отличие от мента, умеет считать не только до двух, но и до восьми с конфискацией! А на счёт званий – слушайте.

У нас, у зэков говорят: «Микол меламдай искалти», что в переводе с фени означает: ежели Мыкола Меламед тебе что-то путёвое базарит, мотай на ус, пригодится. Цепляйте хохму от Абраши!

Если мент вам что-то говорит, будь он трижды неправ, а вы – праведнее хасидского цадика, будь он трижды кретин, а вы – умнее Бори Спинозы – НИКОГДА С МЕНТОМ НЕ СПОРЬТЕ. Называйте его всегда на одно звание выше, и отвечайте «Будет сделано!». Если перед вами сержант, назовите его старшим сержантом, «старлея» назовите капитаном. Но на одно, а не на два: бо воно може вбидеться. Это правило Абраша выучил the hard way: кровью, почками, зубами и изжогой. И вы думаете, это работает только в России? Попробуйте, и вы удивитесь, какие чудеса эта хохма может творить и в других странах. Мент - он и в Африке - мент. Учитесь, короче, распознавать ментовские лычки и произносить «Будет сделано», «Вы правы, сэр» и «Виноват, молод, исправлюсь» на разных языках, и не забывайте благодарить Абрашу за воровской подгон. Работает, между прочим, и с тёщами...

А с Хижняком я, кстати, эту мульку уже обкатывал. Я ж на Новоталицкой зоне бороду начал отпускать. Это притом, что хозяин лично проверял бритость каждого зэка при разводе на работу. Видит он, бывало, Абрашу:

- Что, Лукьяновский, не побрился?

- Что вы, гражданин подполковник, я режим строго соблюдаю.

- Смотри, подравнивай...

Так вот, захожу я, значит, в его кабинет и говорю, что я пожелтел, и что моча у меня темнее чифиря. Эта мать Тереза, глядя на меня испуганно, двигает ко мне свой служебный телефон на столе, и говорит: «Вызывай скорую». Я набираю 03 и называю симптомы. Они говорят: «Адрес?» А смотрю на хозяина. Он берёт у меня трубку и объясняет им, как проехать к воротам зоны. Старожилы, а у нас «бугор» (завхоз барака) «пятнарик» досиживал (больше ста трупов на нём), не знали такого случая, чтобы городская «скорая» на зону въехала.
                  Я, хоть и больной, но сфорим все свои с собой в "скорую" взял.

В-общем, везут меня в областную инфекционную больницу. Там зав. отделением оказался евреем и приложил все свои профессорские усилия, чтобы продержать у себя зэка Абрашу как можно дольше. Кум Кукушкин трижды являлся со своими операми за мной в отделение, но «лепило» Перельман ласково так ему говорил, что здесь хозяин он, поскольку Лукьяновский – его пациент, и опера дважды уходили без меня. А поскольку срока мне оставалось меньше полугода, то конвоя ко мне не приставляли.

Перельман, видя мою любовь к книгам, велел старшей сестре поставить для меня в самом конце коридора письменный стол с настольной лампой, и мой гепатит-Б, не про кого не будь сказано, дал мне возможность месяца полтора учиться по 14 часов в день. По сегодняшний день не было у меня более интенсивной учёбы, чем тогда, под северную метель, в коридоре гепатитного корпуса инфекционной больницы.

А Мидраш говорит, что если бы народы мира знали, на чём держится мир, они бы к каждому еврею конвой приставили, чтобы он сидел и учил Тору...

Местонахождение: Кому - "турма", а кому...

16 комментариев - Оставить комментарий

Back a Page