Абраша Лукьяновский по кличке "Ребе"

New Cyrillic Letter for The Great Recession
Новая буква Кириллицы специально для "Великой Рецессии"

Про тюремные «прописки» уже много написано. Я должен признать, что никаких особых жестокостей, о которых слышал, типа того, как заставляют самого себе глаз выкалывать заточкой (но в последний момент подсовывают под заточку книгу), прыгать с завязанными глазами на расставленные шахматы, я не видел. Практикуется это больше на малолетке или в отношении тех, кто с малолетки во взрослую «хату» пришёл. А глупости типа пить за здоровье каждого в камере по очереди по кружке воды, или загадки разгадывать, не разгадаешь – ложкой по лбу, такое бывает и на взросляке, но в основном, в отношении людей, которые сразу не понравились чем-то обитателям камеры. Я прописок ни разу не проходил, хотя хат поменял немеряно. От прописок по воровскому закону освобождаются три категории зэков: кто в камеру избитый ментами пришёл, политические и те, кто старше сорока. Угадайте, под какую категорию попадал я?

Вообще в тюрьме, да и на зоне, у зэков сотни правил, законов, понятий и условностей. И во всех них есть логика и смысл. Начиная от таких, как запрет пользоваться парашей, когда кто-то ест, и есть, когда кто-то на параше. Даже ночью, когда все спят, идя на парашу, надо громко спросить «Никто не хавает?». За нарушение – 50 «алёнок», присяданий с тазиком для стирки (на камерном жаргоне «алёнка») на вытянутых руках. Я однажды не спросил – ведь все спали. Ан нет, не все. Ну я без базара взял «алёнку», и за дело. Ну а самых больших нарушений можно избежать, если быть как Абраша – мужиком в квадрате. Ни с кем не кентоваться, ни в каких разборках не участвовать, к чужому не прикасаться и «на нычку не ломиться» (т.е. не пытаться жаловаться).

На всех режимах пришлось мне хоть немного посидеть, так меня перекидывали. И с химиками, и со смертниками, и на общем, и на строгом, и на усиленном, и на особом, и в шизо (штрафном изоляторе). Кроме малолетки. О малолетке знаю только по рассказам. Был у меня пару недель сосед с Лениным на груди. (Малолетки, идущие на взросляк, накалывают себе на грудь Ленина, также, как раньше, получившие четвертак кололи Сталина). Сидел он, между прочим, за хищение гос.имущества в особо крупных... Такой вот малец. С группой других таких же, замыкали на перегоне светофор, и, когда поезд остановится, залезали в товарные вагоны через люк на крыше (туда взрослый не пролезет) и воровали аппаратуру, часы. Без наводки, сами, только сбывать приходилось через взрослых. На чём и погорели.

Так он мне рассказывал, как на малолетке развлекаются. У них там кормёжка получше, чем на взросляке. Хлеба не 250 грамм, а 450, да ещё и маргарин дают. Хлеб у них даже остаётся, и у них не западло, как у нас, из него что-то делать. Вот как у них «ловят рыбу».

После ужина, на который дают обычно тюльку – мелкую тухлую рыбёшку, одну большую миску на камеру (а в «хате» может быть и пятнадцать человек и сорок), они собирают оставшийся хлеб. Этим хлебом замазываются щели по периметру двери и кормушки. Тряпками и целлофановыми пакетами плотно затыкается дырка параши и слив умывальника. Все вещи и матрассовки с нижних нар переносятся на верхние. Народ забирается туда же. Потом открывается кран умывальника и камера заполняется водой, как бассейн, на метр-шестьдесят – до верхних нар и ровно по середину глазка. Остаётся только бросить тюльку в воду и «ловить» её самодельными удочками под дружный хохот малолетних бандитов. Когда корридорный заглядывает в глазок, он видит водную гладь и хохочущих мальцов. Открыть дверь он не может – его смоет с этажа. Остаётся только звать ДПНСИ (дежурный помощник начальника СИЗО) и вместе с ним уговаривать ребяток спустить воду. А те уж выторговывают условия.

Current Location: Кому - "турма", а кому...

Публика «на дурке» (в тюремной психбольнице) была самая разнообразная. Про убийцу-рецидивиста Сашу Лаврова и наркобарона Аскера я уже писал. Был ещё в нашей камере настоящий поп, молодой, с брюшком – пел он очень хорошо. Попал поп (извините за каламбур) за кражу. Сидел он в ресторане, а спиной к его спине сидела женщина, повесившая свою сумочку на спинку стула. Ну, поп сумочку и «сактировал» - под подрясник.

 - Как же это вы, батюшка? – спрашивали с издёвкой сокамерники.

 - Нечистый попутал, - честно отвечал поп.

Сидел со мной в СИЗО и настоящий щипач по кличке «академик». Вообще щипач – это высшая воровская квалификация, выше даже, чем «домушники» и «медвежатники». Этот – работал с раннего детства, и всё – в общественном транспорте. В-общем, профессионал. А тут ещё внешность. Статный пожилой джентльмен с лицом научного работника, зачёсанные назад седые волосы. Короче, если он вам «раскроет» сумочку отточенной трёх-копеечной монетой и вынет оттуда вашу Ленинскую стипендию – даже если вы это почувствуете (что невероятно) и обернётесь – вы скорее подумаете на водителя встречного троллейбуса, чем на него. А ловкость свою (может залезть в любой карман и вы не почувствуете) он мне в камере демонстрировал. Дают за «карман» немного – года два. Документы он менял, «пальчики» его в ментовке регулярно «теряли», так что садился он всегда по первому разу. А сидел он пять раз, это – шестой. Пришёл он к нам в камеру как Игнатьев, но через неделю менты раскопали его прежнюю фамилию (тоже ненастоящую) и судимость. Так когда «баланда» приносила для него диетическое питание, как язвеннику, он откликался на фамилию Игнатьев, а когда приходил «Левитан» с документами, откликался на фамилию Орлов.

Я узнал, что зэку положено выдавать УК (Уголовный кодекс) и УПК (Уголовно-процессуальный кодекс) по его требованию. Но в СИЗО, сколько я ни просил, мне не выдавали. Однажды пожаловал в тюрьму прокурор по надзору. Всех потенциальных жалобщиков из камер убрали, в карцеры наверное. Пришёл прокурор в сопровождении «хозяина» - начальника СИЗО и ДПНСИ.

 - Жалобы есть? – спросил он, войдя в нашу «хату».

Тут я и говорю:

 - Гражданин прокурор, не выполняют моё конституционное право.

 - Какое право? – переспросил прокурор.

 - Конституционное, - повторил я по слогам, - не выдают мне УК и УПК.

Тот поворачивается к «хозяину»:

 - Выполните, - говорит, - его конси... су... хрен! его право!

Я думал, что конси-су-хрен мне настал, ан нет! Приносят мне через час две книги: УК с постатейными комментариями Верховного Суда и полный УПК. Так я уже конси-су-хрен их вернул. Выучил обе книги за пол-года наизусть! Чем и подрабатывал в тюрьме. Стал камерным юрисконсультом. За пайку сахара (15 грамм) писал зэкам просьбы о помиловании, кассационные жалобы, жалобы в порядке надзора, вопросы к экспертам, обжалования избрания меры пресечения и т.д. Одному чудаку, обвинявшемуся в нанесении менту тяжких телесных, благодаря мною составленным документам, отправили дело на доследование. Не знаю уж, меньше ему потом накрутили или больше...

Current Location: Кому - "турма", а кому...

Последний год моего срока «тянул» я на Новоталицкой зоне (№15). У меня уже были сфорим, три, четыре, а может и больше. Работал я тогда в ночную смену, а днём сидел «на бараке» и учил.

Однажды заходит в барак «кум», начальник оперчасти зоны капитан Кукушкин. Я быстро застёгиваю верхнюю пуговицу тёмно-синей «зековской» рубашки и встаю, приветствуя «гражданина начальника».

Кум подходит, смотрит на стопку из трёх старых, дореволюционных книг, открывает верхнюю из них, листает пожелтевшие страницы. Это была «Мишна Брура» первого издания.

- Та-ак, Лукьяновский, - молвит кум со всей важностью, - Опять антисоветскую литературу читаем!

- Никак нет, гражданин начальник. Вот, видите, написано: «Дозволено цензурой».

А там, на обороте титульного листа действительно напечатано: «Дозволено Цензурою, Варшава, 3 Марта 1892 года».

Кукушкин вертит книгу в руках и удовлетворённо изрекает:

- Да, действительно - цензурой дозволено. Ну, ладно.

Скоро я отправился «учиться» в более комфортабельное место.

Иду я как-то по зоне и встречаю знакомого, с которым мы были вместе в транзитной тюрьме. Студент-медик, четверокурсник, «загремевший» за то, что крутил у себя дома видеофильмы для друзей. Видеомагнитофонов ещё в Союзе не было. У него был (отец-моряк привёз из «загранки»), наверное, первый на весь областной центр.

Виталик смотрит на меня и говорит: «Абраша, а что ты такой жёлтый?». А я и не знал, что я – жёлтый. «Черномазый» - да, но жёлтый? Не моя масть.

- Если, - говорит, - у тебя и моча тёмная – тебе надо срочно на «больничку».

Я, убедившись, что со вторым симптом тоже всё в порядке: моча темнее чифиря, вместо больнички, иду прямиком к «хозяину», начальнику зоны майору Хижняку. Тому, который меня на новый срок «раскручивал», в тюрьму сдавал. Добрейший человек. Не то, что «интеллектуал» майор Карпов, начальник «шестой» зоны, где я был раньше. Почему интеллектуал? Любил вести умные беседы «по душам», знал словечко «прерогатива» и любил его употреблять, произнося по слогам. Был раньше начальником следственной части областного УВД, но – перегиб вышел: забил подследственного на допросе у себя в кабинете насмерть. И перевели его начальником зоны. Любил он меня, как родного. Всё жалел, что не того забил.

Хижняк, по сравнению с ним – мать Тереза. Захожу я, значит, к «хозяину» и говорю:

- Гражданин подполковник, что-то я пожелтел.

Дотошный читатель решит, конечно, что у Абраши звёздочки поплыли от желтухи, до двух считать разучился. Зэк, я вам скажу, в отличие от мента, умеет считать не только до двух, но и до восьми с конфискацией! А на счёт званий – слушайте.

У нас, у зэков говорят: «Микол меламдай искалти», что в переводе с фени означает: ежели Мыкола Меламед тебе что-то путёвое базарит, мотай на ус, пригодится. Цепляйте хохму от Абраши!

Если мент вам что-то говорит, будь он трижды неправ, а вы – праведнее хасидского цадика, будь он трижды кретин, а вы – умнее Бори Спинозы – НИКОГДА С МЕНТОМ НЕ СПОРЬТЕ. Называйте его всегда на одно звание выше, и отвечайте «Будет сделано!». Если перед вами сержант, назовите его старшим сержантом, «старлея» назовите капитаном. Но на одно, а не на два: бо воно може вбидеться. Это правило Абраша выучил the hard way: кровью, почками, зубами и изжогой. И вы думаете, это работает только в России? Попробуйте, и вы удивитесь, какие чудеса эта хохма может творить и в других странах. Мент - он и в Африке - мент. Учитесь, короче, распознавать ментовские лычки и произносить «Будет сделано», «Вы правы, сэр» и «Виноват, молод, исправлюсь» на разных языках, и не забывайте благодарить Абрашу за воровской подгон. Работает, между прочим, и с тёщами...

А с Хижняком я, кстати, эту мульку уже обкатывал. Я ж на Новоталицкой зоне бороду начал отпускать. Это притом, что хозяин лично проверял бритость каждого зэка при разводе на работу. Видит он, бывало, Абрашу:

- Что, Лукьяновский, не побрился?

- Что вы, гражданин подполковник, я режим строго соблюдаю.

- Смотри, подравнивай...

Так вот, захожу я, значит, в его кабинет и говорю, что я пожелтел, и что моча у меня темнее чифиря. Эта мать Тереза, глядя на меня испуганно, двигает ко мне свой служебный телефон на столе, и говорит: «Вызывай скорую». Я набираю 03 и называю симптомы. Они говорят: «Адрес?» А смотрю на хозяина. Он берёт у меня трубку и объясняет им, как проехать к воротам зоны. Старожилы, а у нас «бугор» (завхоз барака) «пятнарик» досиживал (больше ста трупов на нём), не знали такого случая, чтобы городская «скорая» на зону въехала.
                  Я, хоть и больной, но сфорим все свои с собой в "скорую" взял.

В-общем, везут меня в областную инфекционную больницу. Там зав. отделением оказался евреем и приложил все свои профессорские усилия, чтобы продержать у себя зэка Абрашу как можно дольше. Кум Кукушкин трижды являлся со своими операми за мной в отделение, но «лепило» Перельман ласково так ему говорил, что здесь хозяин он, поскольку Лукьяновский – его пациент, и опера дважды уходили без меня. А поскольку срока мне оставалось меньше полугода, то конвоя ко мне не приставляли.

Перельман, видя мою любовь к книгам, велел старшей сестре поставить для меня в самом конце коридора письменный стол с настольной лампой, и мой гепатит-Б, не про кого не будь сказано, дал мне возможность месяца полтора учиться по 14 часов в день. По сегодняшний день не было у меня более интенсивной учёбы, чем тогда, под северную метель, в коридоре гепатитного корпуса инфекционной больницы.

А Мидраш говорит, что если бы народы мира знали, на чём держится мир, они бы к каждому еврею конвой приставили, чтобы он сидел и учил Тору...

Current Location: Кому - "турма", а кому...

Как-то встретил родственников одного своего «коллеги» - еврейского парня, сидевшего в других краях. И они мне рассказали, как его «из-за меня» лишили свиданки. А дело было так.

Я уже несколько месяцев «топтал зону» и мне полагалась общая свиданка – через стекло по телефонной трубке. Ко мне приехал друг из Москвы, назвавшись братом. Я ему в разговоре пожаловался, что «что-то с памятью моей стало», то ли с голодухи, то ли от нервов, но я не помню текста Шмоне-Эсре, не могу молиться. А ещё через несколько месяцев мне полагалась личная свиданка – в отдельной комнате на сутки. Ко мне приехала жена, и привезла, кроме жратвы, очень важную вещь – комплект зоновского обмундирования, «лепень» (роба) и штаны чёрного цвета. Потому, что то, что выдают на зоне, это такое, про что «придурок» каптёр, выдающий вещи, говорит «в этом семеро умерли, ты – восьмой» (хас вешолом). А в карман брюк она вложила от руки написанный текст Шмоне-Эсре.

Однако пронести на свиданку спец-одежду ей не разрешили (можно только жратву и только на эти сутки, в зону с собой всё равно не заберёшь), и она оставила шмотки за зоной. А потом, чтоб добру не пропадать, передала спец-одежду жене моего «коллеги». Та, когда у неё подошло время личной свиданки с мужем, взяла с собой свёрток и поехала. На той зоне пронести одежду разрешили, но когда её досматривали на вахте, обнаружили в кармане брюк «маляву» (записку) на иврите, и лишили их свиданки вообще. А свиданка – раз в год.

А я, уходя с той свиданки на зону, пытался захватить с собой немного «бациллы» (жратвы): мои любимые продукты – баночку красной икры заныкал в правый карман и пачку халвы «тахинно-арахисовой» по 34 коп. замастырил в левый карман. Так шмонари отняли. Я им: Икру заберите, халву оставьте! Нет, ментовское отродье, всё забрали себе.

Но что самое главное, и ментам неподконтрольное было вынесено с этой свиданки? На этой свиданке был зачат мой второй сын, чтоб он был здоров и силён в еврействе, и чтоб зачинал своих детей на воле!

Current Location: Кому - турма, а кому...

Где-то в Хол-а-Моэд Песах «нарисовался» в нашей камере тюремной психбольницы иранец по имени Аскер. Немолодой уже человек.

Я был тогда в очень подавленном состоянии, что можно понять. Интеллигентный мальчик из хорошей семьи вдруг попадает в этот унтервельт, ему «корячится восьмерик» (т.е. восемь лет), его окружают эти урки, самый безобидный из которых – убийца Андрей Андреич, директор кинотеатра, который ежедневно советуется со мной, каким способом ему свести счёты с жизнью (на полном серьёзе).

И тут этот «джин из бутылки» Аскер начинает меня подбадривать, утешать, короче, делать мне «хизук». Но сначала, за что он сидит.

Аскер переправлял из Ирана в Туркмению героин. В особо крупных размерах. В Туркестане у него всё было куплено. От рядового ГАИшника и до… лучше не называть. Так дернуло же его поехать покупать себе машину в другую республику! И сел он, мелочь пузатая, рядом с таким «крупняком» как я. К чему это я?

А к тому, что только наши с ним «следаки» не ленились приезжать к своим подследственным в «дурку». Ко мне, студенту – старший следователь по особо важным делам («важняк») майор Чернов, а к нему, наркобарону – выпускница юрфака этого года, двадцатитрёхлетняя девушка без звания.

Она ему:

 - Гражданин Гонбад-э-Куабуси, почему вы убили такого-то?

Он, переводя взгляд с её коленок на свои ногти:

 - Он мине мешаль.

Она ему:

 - Гражданин Гонбад-э-Куабуси, вы сами употребляете наркотики?

Он, удивлённо:

 - Нет.

 - А вот тут экспертиза показывает у вас в крови наличие…

Он, сплёвывая на пол:

 - Девущк, когда через мои руки идот тавар на дыва миллиона долларив, я качеств дольжин попробоват?!

Так этот аксакал персидской поэзии взял надо мной шефство, поднимая мой упавший дух. И повторял он мне фразу, которая оказалась потом точной цитатой из Талмуда. Сказал он её, конечно, не в оригинале, по-арамейски, а на ломаном русском языке, но в Геморе она звучит так:

«Кол д’авид Рахмоно – л’тав ѓу авид» - Всё, что делает Вс-вышний, Он делает к добру.

Current Location: Кому - турма, а кому...

Как я оказался в таком страшном месте, как «дурка» (тюремная психбольница), я расскажу, Б-г даст, в другой майсе (сейчас я боюсь за свой инкогнито). Но, хотя зэки в тюрьме этого места страшно боятся («оттуда не выходят», «там превращают в дебилов» и т.д.), оказалось, что не так страшна «дурка», как её малюют.

Для меня, после нескольких месяцев в СИЗО на общем режиме, «дурка» была домом отдыха. Да ещё – на строгом режиме, где народ поинтереснее, да и беспредела меньше. Вообще надо сказать, что режимность (т.е. разделение зэков на разные режимы – общий, усиленный, строгий, особый, подследственные, осужденные) на «дурке» не очень то и соблюдалась. Со мной в камере сидели два ООРа (особо-опасных рецидивиста) и наркобарон Аскер. Вообще за пачку сигарет (которых, кстати, в тюрьме и в помине не было – только махорка) здесь можно было перевестись из камеры в камеру, я этим пользовался раз двенадцать. Кроме того, здесь процветала «колесная дурь». Зэки умудрялись получать от санитаров «колёса» - таблетки. Смешивали димедрол с чем-то психотропным и «улетали».

Мой сосед по койке (а на «дурке» были не нары, а солдатские койки с панцирной сеткой) – Саша Лавров, родом откуда-то из Сибири, убийца-рецидивист. То есть он сел за ограбление, а потом на зонах трижды совершал убийства других зеков, получая каждый раз «добавку» в четыре, шесть, восемь лет. Сейчас у него «пятнарик», и он уже может убивать, практически безнаказанно – за зэка «вышку» не дадут, а «пятнарик» по советскому УК – потолок.

Саша рассказывал мне свою историю. От перенесённого в молодости энцефалита, он не совсем здоров «на голову» - короче, его временами «перемыкает». В общем, он не может объяснить, зачем убил трёх человек (с интервалом в несколько лет) и одного покалечил.

А в довершение картины, Саша рассказал мне, что его мать – еврейка.

Опять же, в другой майсе, Б-г даст, расскажу, как у меня перед Песахом оказались маца, кошерное мясо, и даже изюмное вино. Теперь они стояли в картонной коробке под моей койкой, и я не спускал с них глаз.

Кроме того, у меня были две двухкопеечные тетради, купленные на тюремном ларьке. В одной был мною составленный по памяти еврейский календарь, чтобы знать, когда Йом-тойв, когда Хол-а-Моэд. В другой был рукописный Махзор на Песах, где я пытался вспомнить Аллель, праздничный Мусаф. Попробуйте написать это всё по памяти. Можете? Вот и я был не готов к таким приключениям…

Итак, ночь Песаха. Сокамерники мои, два убийцы-рецидивиста («мокрушники»), пять воров («добрый вечер вашей хате»), наркобарон еще тогда не «нарисовался», «скокач» (или «гоп-стоп») по кличке «Балаклава», поп-«щипач» (настоящий батюшка, о нём – отдельно), и ваш непокорный слуга Абраша («Ребе»).

Половина «хаты» наглоталась «колёс» и спят, кто поперёк койки, кто орёт во сне, один пошёл по малой нужде, упал лицом в очко, и так и лежит, в своей крови и чужой, извиняюсь, моче.

А я начинаю будить своего соседа Сашу, который тоже крепко под «колёсами». Ведь он признался мне, что мать у него – еврейка, а значит надо его тоже накормить мацой. Я его и тряс, и бил головой о спинку койки, никак. Минут десять бился – разбудил. Говорю ему, что Песах, надо есть мацу. Громко кричал ему в ухо, объяснял. Наконец он взял у меня кусок мацы и съел его. Наутро он, конечно, этого не помнил…

Current Location: Кому - турма, а кому...

Есть у зэков в тюрьме свои системы связи. Это и малявы (записки, которые всеми правдами и неправдами передают из камеры в камеру), и переговоры через стену с помощью кружки, приставленной к стене, и нитками по внешней стене, что – крайне затруднительно из-за «баянов». На окнах камер, кроме решёток, были «баяны» (или «намордники»).  Это железные, неподвижные «жалюзи» с обеих сторон окна. Так, что ни улицы, ни неба из камеры увидеть было невозможно.

Была ещё одна система связи с камерой непосредственно под нами – через парашу. Сам я в этом никогда не участвовал, но видел неоднократно. Тряпками из параши откачивалась вода, и тогда можно было, опустив голову как можно ближе к очку, переговариваться с соседями снизу. Слышимость была хорошая. Надо только добавить, что за все эти фокусы можно было запросто получить несколько суток Шизо (карцера) или лишиться дачки, свиданки или отоварки. Поэтому, выставлялся дозорный «на шухере», у двери, который предупреждал о приближении коридорного надзирателя.

В этот раз собеседником моих сокамерников был армянин из нижней камеры, говоривший с сильным кавказским акцентом. Голос его из параши разносился по всей «хате». Вдруг «шухерной» дал знак, и тут-же послышался лязг открываемой двери. Все участники «прямого эфира» отскочили от очка, но армянина снизу предупредить не успели – он продолжал говорить.

В камеру всего-навсего втолкнули новичка. «Зверь» (кавказец), за которым дверь уже захлопнулась, стоял, озираясь по сторонам, стараясь понять, откуда доносится голос армянина. Потом, по-прежнему с матрасом подмышкой и с кружкой-ложкой в другой руке, подходит к параше и громко кричит в неё:

 –  Э, земляк! Как ти папаль туда?!

Current Location: Кому - турма, а кому...

Другой мой сосед по нарам – Вася Иванов (имя реальное) по прозвищу «Челентано».

Вася - невысокого роста, 18 лет, студент первокурсник. Тихий, интеллигентный, домашний юноша, «мальчик-одуванчик из города Динь-Динь»: портрет довершают светло-рыжие кудряшки и веснушки. Вася любит петь песни Челентано (чем и заработал «погоняло»), изображать из себя каратиста, с криком «кия!» пытаясь достать ногой до зарубки на стене выше головы. Он все время меряет камеру шагами, подсчитывая в уме, и после каждой сотни ходок делает очередную зарубку на стене. Этих зарубок на стене возле его шконки уже сотня, не меньше. Это всех раздражает, но Васю в камере, почему-то, любят.

Каждый новичок, попадая в камеру («хату»), обязан назвать номер статьи, по которой обвиняется. Так вот когда Вася, зайдя, назвал свой «букет» - все оторопели, настолько это не вязалось с его безобидной, детской внешностью.

Но «букет» оказался правдой.

Каждое утро, примерно в десять часов, кормушка следственной камеры открывается, в неё заглядывает «Левитан» - представитель тюремной спецчасти, ведающей документацией, который приносит в камеру копии постановлений прокурора, назначений судебного слушания, обвинительные заключения (на камерном жаргоне – «обибон»). «Левитан» выкрикивает фамилию (в железной кормушке это похоже на голос Левитана по радио), ты должен выкрикнуть свои имя и отчество, подбежать к кормушке, получить документ и расписаться. После прочтения адресатом всё это рвётся на четвертушки и используется как туалетная бумага.

Так вот, когда «Левитан» пришёл по Васину душу, тот спал сном праведника. В ответ на левитановское «Иванов!» - я кричу «Василий Юрьевич!» и «ломлюсь» к кормушке «шо лось по кукурузу». (Если бы мои прадеды услышали, что я отзываюсь на фамилию Иванов, они бы разорвали на себе тахрихин.) Расписываюсь за Васю (попадусь – не миновать десяти суток «шизо», карцера), и лезу к себе на нары читать боевик.

Так что Васины геройства я знаю не с его слов, а из официального «обибона».

Так вот. Вася, хороший студент, начитавшись в нашей прессе про то, как гады буржуины пытаются вывезти за кордон иконы, которые там можно продать за миллионы, задумал обворовать церковь. Выбрал он церковь небольшую, в центре города, и проделал всё удивительно профессионально. Пошёл он «на дело» один, никому ничего не рассказав.

Безлунной декабрьской ночью залез Вася в церкву, грамотно отключив сигнализацию. Открыл иконостас и вынул оттуда пять икон. Две положил в свой дипломат, а ещё три – в большой непрозрачный полиэтиленовый пакет с ручками. Залез он туда через окно, а вышел – через дверь. Факультет у Васи был «Автоматика и Телемеханика», а хобби, как я уже говорил, каратэ. Обделал он свой «скок» - комар носа не подточит.

Тут, на Васино счастье, пошёл снежок, который припорошит все следы. Идёт Вася, посвистывая, по ночной столице, по свежему снежку, а в двух руках у него – миллионы. То есть он уже – миллионер!

Идёт этот миллионер мимо моста, а там, извините за каламбур, милиционер. Мент, от нечего делать, козыряет одинокому прохожему, мол, «Молодой человек, разрешите взглянуть на ваши документики». А впечатлительный студентик уже «на измене», он то решил, что всё уже известно, введён план «Перехват», «Антивихрь» и «Мультитеррор». Останавливают самолёты в воздухе для проверки документов и шмона.

Вася мужественным голосом говорит «Нету документов», а мент ему «Пройдёмте». И идёт, между прочим, чуть впереди – а чего ему бояться: мальчик явно возвращается с комсомольского собрания студентов-отличников, с него только плакаты писать «Пусть всегда будет мама!».

А Вася мысленно попрощался уже и со свободой и с жизнью, а главное – с иконами! И, поскольку терять ему уже нечего, Вася размахивается дипломатом и со всей дури бьёт мента по голове. Страж закона такой подлости от отличника не ожидал, и от удара оказывается на земле в позе морского насекомого. Вася бросает пакет с тремя иконами, хватает жезл, выроненный милиционером при падении, и начинает наносить ему «многочисленные удары в область головы» (т.е. туда, где у гражданских лиц – голова).

Вы представляете нарисовавшийся «букет»? Тут и кража с проникновением, и сопротивление при задержании, и неподчинение законным требованиям сотрудника милиции, и нападение на сотрудника милиции при исполнении им служебных обязанностей. Но главное – впереди…

Вышеуказанный сотрудник, встав на ноги, пытаясь отбиться от «многочисленных ударов в область», и отступая под натиском ударов назад, достаёт из кобуры свой последний, табельный аргумент. Сначала, для поддержания, так сказать, разговора, он бьёт своего визави рукояткой пистолета по голове. Когда кровь из раны заливает Васе глаза, он звереет ещё больше и наступает на милиционера ещё яростнее. Боли он не чувствует из-за шока.

Отойдя ещё назад, мент орёт «Стрелять буду!» - студент его не слышит из-за того же шока. Следуют положенные по уставу три выстрела в воздух, а затем сержант начинает прицельную стрельбу по бедному студенту. Первые два раза он вообще промахивается, третья пуля пробивает Васин полушубок, который потом лежал два месяца рядом со мной, простреленный в трёх или четырёх местах. Следующий выстрел ранит неудавшегося миллионера в живот (легко, через кожу, навылет). Поскольку «мальчик-одуванчик» ни на секунду не прекращает свою атаку обеими руками (в одной – дипломат с сокровищами, а в другой – милицейский жезл), то следующая пуля пробивает его правое плечо почти от локтя до ключицы, ломая ключичную кость, и выходит, оцарапав щёку и ухо.

Вы считали выстрелы? Правильно – кто ж в боевиках выстрелы то считает?

Но в этот момент сержант, продолжая пятиться назад, оступается и падает навзничь. Вася, не чувствующий боли, без страха и упрёка, бросается на врага верхом, продолжая безжалостно его дубасить.

Мент на земле, верхом на нём преступник, между ними – пистолет в руках блюстителя. Тот, схватив пистолет двумя руками, направляет его в живот Васи. Вася, понимая, что ему – хана, крышка, бросает всё, что было в руках, хватается за дуло пистолета (удивительно, что его пробитая, как шашлыки шампуром рука, его ещё слушается), и, «овладев табельным оружием потерпевшего», направляет его уже теперь в живот «сотрудника» и… нажимает на курок!

Финита, как говорят зэки, ля комедия! Картина Репина «Приплыли!»

Не потому, что сержанта больше нет, он жив-здоров, в обойме девятой пули не бывает. А потому, что к «букету» нашего «Челентано» прибавляется самая мощная статья – Покушение на убийство работника милиции с применением огнестрельного оружия при отягчающих обстоятельствах – вплоть до вышака! Да к тому же, этому есть свидетели – на звуки стрельбы останавливается такси – во времена то были! – и таксист с пассажиром бегут на помощь менту. Таксист хватает сидящего верхом на сержанте преступника за плечи, а плечо у Васи прострелено с открытым переломом ключицы, неудивительно, что он при этом теряет сознание. «Дальше не помню. Очнулся не только в гипсах-шмипсах, но и прикованный наручниками к больничной койке.»

Получил Вася по самому минимуму – тринадцать с половиной лет усиленного режима.

Не знаю вышел он оттуда, или лежит наш студент-миллионер где-нибудь за зоной под листом железа, на котором сваркой написан номер.

Да, забыл сказать! А кражу икон ему вообще не вменили в конце – общая стоимость пяти икон по результатам экспертизы оказалась – сорок пять рублей с копейками…

Столица союзной республики. Областной СИЗО. Год – глубоко застойный.

Мой сосед по нарам – азербайджанец, севший по самому позорному делу – обокрал своих друзей, которые пустили его пожить в их студенческое общежитие. Он украл у них какой-то магнитофон, ещё что-то, полез вниз из их окна по водосточной трубе и был взят «с поличным». То, что я с таким типом оказался рядом на нарах, показывает, насколько я был новичком в тюрьме.

Общая камера «екатерининского» (т.е. старого, екатерининских времён, такие корпуса есть во многих старых тюрьмах и построены они в виде буквы «Е» -Екатерина, кроме лефортовского «К» - Катерина) корпуса на 36 «посадочных» мест. Параша – дырка в полу – в углу камеры, прайвэси – никакой. Помолиться можно только на прогулке. Прогулочный дворик на крыше – та же камера, но с решеткой и сеткой вместо потолка. А в камере – вонь от параши.

Что я делал? Получив с утра пайку, я ждал до середины дня. Когда лязганье замков соседней с нами камеры означало, что их повели на прогулку, я быстро мыл руки, съедал свою пайку без брохи, и ждал, когда нас поведут на прогулку. Там я говорил бенч, прогуливаясь со всеми по кругу (остановиться нельзя) с заложенными за спину руками, и читал Шма. На большее времени не хватало – положенного по УПК часа нам никто не давал, десять минут – и обратно в камеру. Так я делал во все дни, кроме пятницы. Надо же вечером сделать Кидуш. Поэтому пайку я оставлял на вечер – это и Кидуш (бессловесный, конечно, в одном помещении с парашей), и Амойци (делил пайку пополам на «лехем мишнэ»), и лехаим. А потом – садился по-турецки на своей шконке и начинал петь «змиройс». Тоже, разумеется, без слов, только нигун – и пусть они думают что хотят.

Так вот, сижу я и пою «Ко рибойн олам» на самый общеизвестный мотив, вернее – только мотив и пою. И вдруг этот «волк позорный», сосед мой, начинает мне подпевать СО СЛОВАМИ. С правильными! – «Швохин асадер цафро верамшо…» Сказать, что я «обалдел» - это не сказать ничего. Я подумал, что у меня от переживаний, не дай Б-г, крыша поехала. Я таких «поехавших» уже навидался на тот момент, мама не горюй. А тут меня самого «глючит»!

Я «зверь» мой поёт. (Надо сказать, что кавказцев в тюрьмах называли «зверьми» без всякой злобы, иногда даже с уважением.)

Может он и не «зверь» вовсе, а наш, «жидяра»? Нет, говорит, азербйджанец, из деревни. У них пол-деревни – азербайджанцы, а пол-деревни – ассирийцы. Помните, были такие будки «Чистка и ремонт обуви», и сидели там ассирийцы, и говорили они (старики) по-арамейски.

Так вот была у них в деревне свадьба. Ассирийская. Богатая. Гуляла там вся деревня. А музыканты, целый ансамбль, из Москвы. Ближе ассирийского ансамбля песни и пляски не нашлось. И исполняли они, кроме всего прочего, песню «Ко рибойн» - она ведь тоже на арамейском языке. И так эта песня понравилась в этой деревне, что заставили они этот ансамбль повторять её на бис семь или восемь раз. Так этот парень её наизусть и выучил.

Я теперь, сколько лет прошло, а как пою «Ко рибойн» на эту мелодию, всё того акробата-водосточника вспоминаю.

Current Location: Кому - турма, а кому...