?

Log in

   Journal    Friends    Archive    Profile    Memories
 

Абраша Лукьяновский по кличке "Ребе"

фев. 7, 2017 05:15 pm Майсы от Абраши: 19. "СПЕЦЭТАПОМ ИДЁТ ЭШЕЛОН..."

       

                   
                    Самая тяжёлая часть тюремного срока – этапы. Одна пятая моей отсидки пришлась на них.

                    Как ни омерзительна кича (тюрьма, КПЗ, зона), а сознание цепляется за четыре стены, всё нутро зека прикипает к «хате», распорядку дня, гротескному окружению, эфемерной предсказуемости событий. Странно звучит, но ты привыкаешь к сокамерникам, вертухаям, клопам, вшам и тухлой тюльке. И вдруг тебя лишают всего этого «комфорта».

                    Порой зек неделями ждёт этапа, пытаясь угадать, когда его «выдернут». А иногда этап подкрадывается незаметно. Кто-то знает, куда его должны этапировать, но для большинства станция назначения остаётся тайной за семью печатями до самого прибытия или даже позже. Многие боятся этапа и имеют для этого веские причины: кроме объективных трудностей, там сводятся счёты между зеками, исполняются приговоры блатного мира, да и беспредела хватает, ведь оперчасти здесь нет, да и пересекаемся мы часто на час-другой, а потом – нас раскидывают по разным воронкАм (автозакам) и боксам... А кто-то, наоборот, ждёт этапа как избавления, ведь это – путь на зону, где жизнь легче, чем на тюрьме. Но для всех это испытание, тут нужно как бы набрать воздуха в грудь и зажмуриться.

                    Начинается этап рано утром, когда левитан выкрикивает в кормушку твою фамилию «с вещами!». Обычно ты – в списке из нескольких имён. Вас выводят из камеры в коридор, ведут сдавать матрасовку-кружку-ложку. Затем вас ведут на сборку (в Лукьяновке её называли ещё «вокзал», в других тюрьмах – «привратка»). Это целый этаж одного из тюремных корпусов, состоящий из служебных помещений: комнат шмона, дактилоскопирования («игры на пианино»), фотографирования, кабинета врача, ДПНСИ (дежурного помощника начальника Следственного изолятора), и, конечно, боксов. Боксы – это камеры без окон, каменные мешки, мечта клаустрофоба. Они бывают большие, на десять-пятнадцать человек, или маленькие – на четверых, со скамейками или цементными выступами вдоль стен, или без оных, но напихать туда могут зеков как сельдь в бочки. Можно поджать ноги и не упасть – я пробовал. Даже если не курить, воздух через четверть часа кончается, можно биться в дверь, можно лишаться чувств, что некоторые и делают - те, что постарше или здоровьем послабее. А ведь среди арестантов есть и эпилептики, и сердечники (выносили готовеньких, знаем), и туберкулёзники (много!), и откровенные психи... Продержать в боксе могут от нескольких минут, до нескольких часов (легко!). Иногда к двери по часу никто и не подходит.

                    Через вокзал проходишь и по прибытии на тюрьму, и перед убытием. Я только в Лукьяновке его проходил раз шесть. Из боксов зеков выдёргивают на процедуры: шмонать, фотографировать, играть на пианино, в баню, на пострижку, на прожарку (одежду в вошебойку), на медосмотр, в спецчасть, просто в коридор на перекличку. Некоторые процедуры проводят не в ночь прибытия, а днём или неделей позже. Потом тебя запирают уже в другой бокс.
                   
 
             Тюремный шмон заслуживает отдельного рассказа. Если вы проходили таможню даже в махрово-советские времена, когда граница была «на замке» – выкиньте это из головы. Кешер вытряхивают на железный стол, вещи прощупывают сантиметр за сантиметром, подошвы ботинок ломают, извлекая из них супинаторы (из них ведь можно заточку сделать!). Отбирают всё, о чём ты и подумать не мог, что это запрещено. Забудь не только о ремнях и шнурках, забудь о лекарствах, средствах личной гигиены, фотографиях, записях, авторучках, большинстве продуктов питания, вообще обо всём, что может не понравиться сержанту или, наоборот, приглянуться прапору или лейтенанту. Зеков раздевают, заставляют голыми садиться на корточки. Как шмонают женщин, мне даже страшно представить. Рот осматривают с помощью стоматологического зеркала. Некоторым подозрительным дают слабительное и заставляют испражняться на металлическую сетку. Когда, откинувшись, я уезжал на ПМЖ, на шереметьевском таможенном досмотре я сказал инспектору, что проходил, в натуре, шмоны и покруче. Он посмотрел на меня, захлопнул мой чемодан и перешёл к следующему «изменнику родины».
                                                                       

                                                                                   
       
                    На вокзале могут покормить, в урочное для всей тюрьмы время, а могут и не... Но на этап дают сухой паёк на первые сутки, а это пятьсот грамм хлеба (если тюремную спецвыпечку можно так назвать), против тюремных двухсот пятидесяти, и одна селёдка (как правило, не тухлая!).

                    Заканчивается сборка по прибытии разводом по камерам, а перед убытием – выводом во внутренний двор для последней переклички и посадки в автозак.

                    Важная составляющая любого этапа – тотальная неизвестность для арестанта, куда его везут. Конвою строжайше запрещено вступать в разговоры со спецконтингентом, тем более отвечать на вопросы. Неизвестность – лучший способ психологического подавления. Сильнее побоев, унижений, голода и лишения сна. Но и сильное воспитание. Мы слишком привыкаем к предсказуемости жизни, ощущаем себя её хозяевами, просчитываем ходы вперёд. И вдруг бац! Жизнь бьёт обухом непредсказуемости по твоей умной голове. Ты даже не знаешь, где окажешься вечером, куда тебя гонят и зачем, не знаешь, от кого получишь следующий удар – от мента или зека, укус собаки или клопа, и тебе некому жаловаться и некого спросить. Этап – это «голус бсойх голус бсойх голус» - изгнание внутри изгнания внутри изгнания! Кошмарный сон, увиденый в кошмарном сне...
           

                    «Граждане бандиты! Шаг вправо, шаг влево – рассматривается как побег. Конвой стреляет без предупреждения!» Этот краткий инструктаж начальника конвоя ты выслушиваешь под лай овчарок, сидя на корточках, с руками за головой. Это не Америка, про право хранить молчание тебе не говорят, но ты печёнкой чувствуешь, что молчание – твой единственный шанс дожить этот день, не став инвалидом.

                    Конвойные команды формировались из «чурок» (да простят мне выходцы из Средней Азии этот жаргон). Русского языка почти не знают, но свирепы. При выгрузке из воронков надо громко считать каждого, при загрузке в столыпин (вагонзак) – тоже, при запуске в отсеки – снова. Перед нами загоняют малолеток. Киргиз кричит: «Первый мамлетка пашол, втарой мамлетка пашол,..., пятый мамлетка пашол, мамлетка пашол, мамлетка пашол...» Потом нас: «Четвёртый пашол, пятый пашол, и – пашол, и – пашол»... При загрузке, удар прикладом, как «здрасьте». Овчарки лаят у самого уха. Перемещение – «гусиным шагом», на корточках.

                    В столыпине, в той половине, что для спецконтингента (вторая половина – для конвоя), пять общих отсеков на семерых (забивают до четырнадцати) и три малых отсека на четверых (для женщин, малолеток, обиженных). Итого: в полвагона – до девяноста человек.
             
 
                    В каждом отсеке три яруса полок. Средний ярус – с откидной доской. Под нижними шконками – свой контингент: стукачи, петухи, чушки.

                    В столыпине проводишь порой не день и не два. Вагон стоит на запасных путях. Его подцепляют к пассажирским поездам за несколько часов до отправления и отцепляют через несколько часов после прибытия, часто для того, чтобы прицепить к другому составу. На разных станциях из вагонзака могут кого-то забрать, а кого-то добавить. У новичка можно спросить, что за станция такая, но он может и сам не знать...

                    На этапе идёт перманентная война между спецконтингентом и конвоем. Большую часть времени противоборствующие стороны разделены решётчатой стеной вдоль коридора. Ключи – у старшего караульной смены. От духоты, жажды или просто от нечего делать зеки начинают «байду» - буянить, переругиваться с конвойными, петь блатные песни. Вертухаи реагируют по-своему, у них – свои рычаги давления. Летом в столыпине очень жарко, зимой – очень холодно. Вентиляция и отопление – в ментовских руках. А тишина – в зековских.
         

                    Едем дальше. Сухой паёк – кислый хлеб и селёдка. А воду бак с краником прислоняется к решётке может принести только конвой. Если его разозлить, то воды можно ждать до смены караула. А меняется он через четыре часа.

                    Следующий этап войны это «вывод на оправку». Селёдку съели, воды напились, а ссать-то, извиняюсь, некуда! Если страсти накаляются, арестанты мочатся в «прохаря» (сапоги) и выливают всё под ноги конвойному. Менты это почему-то не любят. Они обязаны раз в четыре часа выводить зеков в туалет. По одному. И стоять у тебя за спиной, пока ты оправляешься. Вот тут и находится «тяжёлая артиллерия» конвоя в войне со спецконтингентом. При выводе можно строптивому каторжанину так навалять по почкам, что мочиться он уже будет кровью.

             А в чём «тяжёлая артиллерия» спецконтингента? В раскачке вагона. Сам этого аттракциона не видел, но рассказов наслушался, и видел, как менты боятся даже угрозы. Зеки, на «раз-два-взяли», начинают на полном ходу поезда раскачивать столыпин. Синхронно, в унисон, понемногу, потом сильнее и сильнее. Вертухаи ничего сделать не могут, а зеки уже в общем экстазе, им терять нечего. Никогда не слышал, чтобы поезд из-за этого сошёл с рельсов, но у всех присутствующих создаётся ощущение неминуемой катастрофы. Ещё чуть-чуть, и вагоны покатятся под откос! Чем сильнее раскачать, тем скорее вертухаи становятся шёлковыми. Сам гражданин начальник конвоя приползает по решётке, как паук по паутине, умолять «братишек» и «сыночков» образумиться и прекратить попытку массового самоубийства...
                                                                   
                                                     

                    А в остальном, прекрасная маркиза, этап живёт своей, этапной жизнью. Режутся нитками пайки. Режутся блатные в сику, в буру, в терц, в деберц. Каторжане ради того, чтобы замутить чифирю, демонстрируют чудеса изобретательности, нарушая при этом не только законы содержания под стражей, но и законы химии и термодинамики... Забиваются косяки непонятно откуда взявшимся «планом». Про мужеложство вы в моих майсах не прочитаете, это – к Губерману и другим. Даже партачки (татуировки) накалываются на этапе, хотя удобнее это делать в тюремной хате. Пишутся имена и срока на стенах, пишутся малявы в тюрьмы и на зоны, пишутся просто письма родным, иногда даже без надежды послать...

                    Зеки базланят и базарят. Обо всём на свете. О сроках, о порядках на разных зонах. Которые из них «красные» (где власть у мусаров), а которые – «чёрные» (где мазу держат блатари). О тюрьмах, конвоях, об удачных побегах (гон, конечно), о ворах и суках, о политике, о философии, о поэзии. А есть мастера «тиснуть роман», что пересказывают по памяти литературные произведения.

                    Фраера хвастаются подвигами. Вот тут надо быть начеку. Арестант, заходя в хату или находясь в отсеке столыпина, обязан назвать статью, по которой сел, но рассказывать о деле не обязан. Опытный зек никогда не станет этого делать, ведь вокруг могут быть кумовские. В боксе Лукьяновской тюрьмы со мной сидел молодой спортсмен-футболист, рассказывавший о кражах, которые они с приятелями совершали. Заткнись, идиот, сказали ему люди постарше. А теперь я понимаю, что он, скорее всего, был не идиот, а кумовская наседка.

                    А ещё на этапах происходит «подгон» и «прикид». Зеки обмениваются чем только могут. По-честному и по беспределу. На одном из ранних моих этапов, из Лукьяновки на «дурку», у меня так отобрали овчинный тулуп, в котором меня арестовали и за который я неоднократно дрался в камере на общем режиме. А в боксе убийца-полосатик приставил мне к боку пику, и тулуп тут же сменил владельца. И сменил их ещё несколько в течение часа. Полосатик за него получил от вертухая пакет плана (анаши). А в поздние мои этапы, на севере, я уже сам инициировал подобные обмены, по-чесноку, на равных. Я надеялся, что иду на расконвойку, поэтому менял свои зоновские прохоря, фофан, лепень и тёплые носки – на «вольнячие» шапку, туфли, брюки и рубашку.
                             

Все вещи на мне - с этапного прикида (кроме сына и котлов).
                   
 

Оставить комментарий

фев. 4, 2017 10:24 pm Майсы от Абраши: 18. "ОСТОРОЖНО, ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ" Часть 1

               


Вот за этой колонной я молился, только мусара вокруг были в штатском.
                     
                    Тот первый раз, когда за тобой захлопывается тяжёлая дверь камеры – не забудешь никогда. Я не знаю, как ярко помнят женщины свой первый секс, парашютисты – свой первый прыжок, фронтовики – свой первый бой. Зато я точно знаю, как помнят мои «земляки» (зеки, сидельцы, каторжане) даже не первую ходку, а первый лязг замка за спиной и гулкое эхо «приплыли!»

                    Я сделал шаг внутрь камеры, в которой была температура около нуля, но я этого ещё не почувствовал, и запел хасидский нигун «Овину Малкейну». У меня нет логического объяснения. Может, это была моя реакция на шок, а может – молитва или декларация своей веры, скорее: и то, и другое, и третье.

                    Потом стал вспоминать события последних недель.

                    Мы с женой ждали первенца. Предположительная дата родов по мнению врачей – конец марта. На девятом месяце – не путешествуют. А жена хотела навестить родителей в Киеве до рождения ребёнка, потом ведь будет не до того. Значит ехать надо не позже середины февраля. Одну я её не отпущу, ехать надо вместе, да и мне хотелось в Киев – там друзья и дело есть важное: провести замеры миквы в синагоге, чтобы думать, как сделать её кошерной.

                    Был ещё один серьёзный повод для поездки. Родители жены и её младшая сестра начинали соблюдать. Они откошеровали кухню, начали соблюдать субботу, тесть (ему было 48) осенью приезжал к нам в Москву, и я организовал у нас на квартире его обрезание. Я, конечно, познакомил их с религиозными семьями в Киеве, но их было только три: Михлины, Бернштейны и гер-цедек Володя Горбульский. В-общем, им нужна была наша помощь и поддержка.

                    Хотя тесть мой был против нашей поездки. Незадолго до этого был арестован Иосиф Бернштейн. Тесть так и сказал по телефону: «У нас тут эпидемия гриппа. Иосиф заболел. Не приезжайте...» Но мы не послушались...

                    Жена оформила у себя на работе (в архиве проектного института) декретный отпуск. Я же взял в своём вычислительном центре отгулы за работу на овощной базе. И отправились мы «на недельку»...

                    Я побывал в синагоге, поговорил с зампредседателя общины Мильманом о микве. Про председателя Пикмана мне говорил реб Липа Мешойрер, что это стукач ещё со сталинских времён. Потом оказалось, что и Мильман ничем не хуже...

                    В синагоге уже шла продажа мацы, стояла очередь, сновали рабочие. Мильман велел открыть для меня подвал, где была миква. Стояла она пустая, без воды, и, судя по всему, ею уже многие годы не пользовались. Подвал был завален старыми сфорим (книгами). Они лежали грудами на подоконниках, сломаных скамьях и просто на полу. Он просил меня забрать хоть сколько-нибудь книг. А к замерам относился подозрительно. Что там этим религиозным хнякам ещё надо?

                    Шабос провели у родителей жены. Какое чудо, когда еврей возвращается «на круги своя»! А тем более – целая семья, один за другим. Сначала старшая дочь, которая до знакомства со мной знала, что есть Йом-Кипур, когда постятся, и что входя в синагогу надо покрывать голову. За несколько месяцев, прошедших с нашего знакомства до свадьбы, она познакомилась с десятком религиозных семей в Киеве и Москве, начала учить язык и соблюдать Тору. За ней потянулась тринадцатилетняя сестра, которая приняла это всё весьма серьёзно. Потом их папа с его очень еврейским складом ума и характера, и мама, которая пошла на большие жертвы, переведя кухню на кошерные рельсы. А это Киев, тут кухня – столица квартиры.

                    Утром в субботу я отправился в синагогу. С Сырца на Подол. Один. Был Шабос «Школим». В шуле молился скромненько, за колонной. В зале были два иностранца, по виду – израильтяне, в вязаных кипах. Я от них держался диаметрально-перпендикулярно. Как я уже говорил: «зугтеров больше, чем штендеров». Мне дали «Мафтира», то есть вызвали последним к чтению Торы и дали читать главу из Пророков, в данном случае: двенадцатую главу Второй Книги Царей. Когда свернули Свиток Торы, именно один из иностранцев подал мне книгу для чтения Афторы. Я прочитал, старался, и когда закончил, по обычаю, люди пожимали мне руку, говоря «яшер койах!». Первыми были, опять же, иностранцы. Я снова отошёл к себе за колонну. Но, как говорится в трактате Овойс: «Око зрит, Ухо внимает, и все деяния твои в Книгу записываются»...

                    В субботу я простыл и двое суток из дома не выходил. А в понедельник вечером пришлось. Тесть с тёщей были женаты двадцать лет, а начав соблюдать, решили сочетаться еврейским браком, и попросили меня быть их «месадер кидушин», то есть провести церемонию Хупы. Не буду врать, что я долго и нудно отказывался. Вообще не пытался. И мицва большая, и мне почётно. Но, кроме «месадер кидушин» и «молодых», нужен ещё и миньян, включая двух кошерных свидетелей. А где их в Киеве взять, да так, чтоб, по возможности, без стукачей?.. В городе четверо соблюдающих мужчин, один из них сидит, а один – женат на нееврейке. Но двое годятся в свидетели. Плюс, надо позвать всех преподавателей иврита и их еврейских учеников. Синагогальных стариков звать нельзя, это понятно. Но позвонить учителям иврита по телефону – это всё равно, что позвонить в Пятое Управление напрямую...

                    И вот Штирлиц отправляется на явочную квартиру.

                    Выйдя из дома на улице Шамрыло, я иду пешком вдоль Сырецкого парка до Дорогожитской, где беру такси. Называю таксисту не тот адрес, куда мне надо, а на два-три квартала в сторону. Конспирация. Иду два квартала пешком, поднимаюсь по лестнице, звоню в дверь. На вопрос «кто?» отвечаю: «Вам привет от тёти Цили» или что-то подобное. Прохожу в квартиру и, рассказывая о здоровье тёти, пишу на бумажке: «Завтра в три часа нужен миньян для Хупы. Скольких можешь привести?». Потом пишу адрес и – «Алекс Юстасу» – иду к следующему активисту. Снова пешком-такси-пешком, тётя Циля, только без радистки Кэт. И не зная, как я близок к провалу... И так – шесть или семь визитов за вечер.

                    Мне потом на допросах зачитывали оперативные рапорты этих таксистов: «Посадил объект в 17:32 у кафе «Хвылинка» на Дорогожитской улице. Отвёз на улицу Героев Сталинграда, 15. Объект вышел из машины в 17:51 и пошёл пешком до Оболонской набережной, 75, где в 18:12 зашёл в подъезд номер 3, откуда вышел в 18:25» и так далее... Такси до Дубровки...

                    Теперь представьте, что обо мне думали опера Пятого Управления, «борцы с идеологическими диверсиями»? Приехал молодой эмиссар из Москвы. Засветился в синагоге, где обменялся рукопожатиями и кодовыми фразами с израильтянами. (Что ещё про меня стуканули Пикман с Мильманом – я не знаю). В понедельник вечером объехал на такси всех сионистских и религиозных активистов Киева, о чём говорил – непонятно. Что-то будет...
                                   

                         

Оставить комментарий

янв. 24, 2017 12:11 pm Майсы от Абраши: 17. "СТАНЦИЯ РЯЗАНЬ"

                 

           
       
          Рязанская тюрьма, бывшая расстрельная тюрьма НКВД, – один из старых тюремных замков России – была построена в 1824 году. И, видимо, не перестраивалась с тех пор. Транзитные камеры (пересылка) расположены в подвале. Эта кича уникальна своей «комфортабельностью», особенно в подвальном этаже. Может, раньше здесь и расстреливали?


                                                                                             
          Камеры рязанской пересылки – это классические казематы. Без окон и без какой бы то ни было вентиляции. Единственным отверстием этого каменного мешка является входная дверь в нише полутарометровой стены. Свод потолка – ровно в человеческий рост в центре камеры – снижается к боковым стенам до высоты локтя. И той же высоты (30 см) – две одноярусные нары вдоль боковых стен, по шесть лежачих мест каждая. То есть, камера – на двенадцать человек (извиняюсь, не человек, а осужденных). Когда лежишь, твоя голова упирается в потолок, а ноги свисают в проход. Но это не страшно, к плацкарту мы все привыкшие. В центре камеры "дубок" (стол) на двенадцать человек со скамьями. Деревянные доски в железной раме, ножки утоплены в цементный пол. Классика жанра. В углу слева от двери "дальняк", дырка в полу, а справа – «телевизор», железные ячейки, куда зек может поставить свою кружку-ложку и прочие личные богатства (чеснок, сахар, чай, махорка, зубной порошок), если они у него ещё имеются. Сигареты иметь нельзя, зубную пасту тоже, бацилле, то есть хавчику, взяться неоткуда – галимый этап. На потолке по центру хаты – люминисцентная лампа в две трубки. Свет не гасится ни днём, ни ночью. Узнать время можно только задав вопрос коридорному через дверь. Говорят, за сто пятьдесят лет, что тюрьма стоит, он раза четыре ответил.
                                               
           
                                     
                                                                                 
          Днём, правда, можно угадывать время по открывающейся кормушке. В шесть утра приносят кипяток (не всегда горячий). Потом пайку: 250 грамм хлеба спецвыпечки и 15 грамм сахара. Тюремный хлеб кислый и вязкий. Если сжать его в кулаке, из него течёт вода, а если положить на ночь на подоконник и потом раскрошить, половина крошек окажутся древесными опилками. Гастрит – через полгода, кто сидит больше трёх лет – поголовно язвенники. На зоне пайка 450 грамм, но этапные – иждивенцы, не работают. В восемь завтрак – клейстер из сечки. В девять кого-то выдернут на этап. Опытные сидельцы знают, по каким дням недели куда этапы. В два часа обед – суп. Супа на тюрьме (а зеки говорят «на тюрьме», а не «в») три: «картофельное пюре», «щи» и уха «рыбий глаз». Картофельное пюре – это когда в большой бак воды кидаются две картофелины и варятся часа три, до полного растворения. Если картошка была гнилая, то вода ещё и сладенькая немножко... Щи – это когда на армейских складах помёрзла капуста, её перевозят в тюрьму, где свой чёрный цвет она не теряет даже при длительной варке... Уха – это когда рыбу разворовали менты и баландёры (а их зеки любят ещё больше, чем ментов, они ж свои, арестанты, не дай Б-г им попасть за провинность в общую камеру), и остались от рыбки хребетики и головы. Костная ткань, как и в случае с картошкой, разваривается до молекулярного уровня, а в ухе плавают чёрные глазки и смотрят на зеков с немым укором. В семь часов – ужин. Макароны? Хрена лысого! Фирменное блюдо советских тюрем и лагерей – тюлька.


                                                 
                         
          На ужин на камеру даётся миска тюльки. Одна на всех. Впрочем, не на всех. Те, кто на тюрьме меньше трёх суток, от запаха тухлой рыбы вжимаются в угол, как гимназистка в борделе. Амбре такое, что мама не горюй! В бытность раввином Каунаса пришлось мне обмывать умершего в помещении морга. А на той неделе случились сильные морозы, что в Литве редкость. И много на улицах города замёрзло насмерть бомжей, ни про кого не будь сказано. Пришлось их складывать поперёк коридора, холодильников не хватило. И за следующие два дня не смогли развезти тела по другим моргам. Так вот, после тюремной рыбы мне каунасский морг был не страшен.

                    А те, кто уже три дня поголодал, бросаются на тюльку, как на амбразуру. Но есть её надо культурно, брать из миски больше одной рыбки за раз – западло. И у зеков вырабатывается навык поглощения тюльки максимально быстро с минимумом движений. Слушайте и запоминайте! Лёгким движением руки из миски выхватывается рыбка (а они размером три-пять сантиметров) ухваченая большим и указательным пальцами за хвостик. Сделав небольшой размах вы ударяете тюлькой резко о самый край стола так, что голова вместе с кишками отлетает в сторону, а вы обратным движением направляете рыбку себе в рот, не забыв откусить её от хвостика, который остаётся у вас в пальчиках. На весь цикл уходит не более двух секунд. Направляя руку за следующей рыбкой в миску, вы на лету сбрасываете хвостик (шнырь потом уберёт хвостики, головки и кишочки). Ловкость рук и никакого западла!

                    Попал в рязанскую тюрьму я в середине декабря этапом с Харькова и провёл там две недели. С привратки (она же сборка, или вокзал) нас, тринадцать человек, привели в камеру поздно ночью. По тюремному этикету, войдя в хату, надо спросить, куда можно бросить кости (то есть приземлиться, лечь). Мы вошли, а кости-то бросать некуда! Камера на двенадцать мест, а в ней уже – двадцать три каторжанина. Кто лежит на нарах, а кто сидит за столом. И нас тринадцать... Как там картина Репина-то называлась? Шесть первых суток из четырнадцати проведённых там я вместе с другими бедолагами сидел по ночам за столом. Днём несколько часиков удавалось полежать. Ноги к концу недели распухли. Потом кого-то забрали на этап, мне удалось получить лежачее место, но на нарах спали двадцать четыре вместо двенадцати, и переворачиваться на другой бок приходилось по команде... А сидя за столом уже спали новые пришедшие с этапа.

                    И это ещё не всё! Самый цимес начинался, когда в камере курили. Тридцать пять паровозов и я – единственный некурящий!Сигареты в тюрьме запрещены, их отбирают на шмоне в привратке. Курят зеки махорку, а русская махорка – не для слабонервных. Это когда она есть! Когда кончается махорка и начинается голяк, все с нетерпением ждут нового этапа, чтобы раскулачить их на курево. А если этапа долго нет, то в дело пускается веник. Если вы не курили веник и не присутствовали при его курении – вы ничегошеньки о жизни не знаете! Причём веник потрошат и измельчают целиком, включая даже вату в стеблях. А на рязанской пересылке, как я уже сказал, вентиляция нулевая. Газенваген. Днем ещё туда-суда, то кормушку откроют для хмыря, то шмон устроят, то приведут-заберут кого-нибудь. А ночью? Тридцать пять каторжан курнули в каземате пять с половиной на пять с половиной с низким сводчатым потолком, а ведь они курят одновременно – стадный инстинкт, и «топор вешать можно» - это слабое выражение. Лампы на потолке не видно, только направление, в котором она была. Видимость – ноль, курю по приборам...

                    Не только я, они сами задыхались. Пробовали ввести норму, квоты на парниковай эффект. Какое там! Помню, когда у меня уже было лежачее место, а народу в хате меньше не стало, было нам по ночам худо. Думают сидельцы, что делать. Просить вертухая открыть кормушку уже пытались. Не положено!

                    В люминисцентной лампе есть стартёр, если его вынуть, лампа гаснет. Если в тюремной камере погас свет – это ЧП. Коридорный по инструкции сначала вызывает опергруппу, ведь отсутствие света может означать криминальную ситуацию – драка, убийство, побег.

                    В полночь тюремный корпус оглашается топотом копыт. Бежит стадо оперов в сапогах, с дубинками, с деревянными молотками «анальгин». Мы все накрываемся с головой, спим. Кто-то как пить дать получит дубинкой по почкам – но каждый надеется, что это будет не он. Абвер (так на фене называется оперчасть) врывается в хату, освещая её фонариками. «Встать! Всем на выход! Построиться в коридоре!» Хорошо ещё – без овчарок (с овчарками было в новогоднюю ночь)...

                    Отыгравшись на сонных зеках, абверовцы вызывают тюремного электрика. Этого осужденного из хозобслуги будят посреди ночи, он берёт свой ящик и прётся к нам в подвальный этаж. Дверь в камеру опять открывают. Пока сонный электрик обнаружит отсутствие стартёра, пока найдёт ему замену, а ему для этого иногда надо идти к себе в каптёрку, проходит время. Лампа починена, нычка закрыта. Можно поспать. Часа через три-четыре перевернулись на другой бок, кто-то встал покурить, и пошло-поехало по новой. Эта песня хороша, начинай сначала... Снова «...Мы бредим от удушья. Спасите наши души!» Второй раз стартёр не вынешь – это моветон. Но голь на выдумки хитра.

                    Из солдатского одеяла, если оно есть, вытягиваются несколько крепких ниток. Нет одеяла – распускается на нитки полотенце. Из ниток сплетается бечёвка (не та, которая профура, а та, что - шпагат). Длиной метра четыре. Один её конец крепится к кормушке, а другой держит кто-то лежащий на наре. Бечева должна быть крепкой и натягивается она сильно, как струна. Дальше тряпкой, смоченной в воде, водят по этой струне туда-сюда. Звук резонирует в полой кормушке, и коридорный слышит ножёвку, пилящюю металл. Он в панике кидается к глазку, а в камере все спят, свет горит, и никто никуда не идёт... Лежат даже те, кому места не было лечь. Как только старшина отходит от глазка, звук возобновляется! Надо сказать, что по инструкции коридорный дверь сам открыть не может. Он вызывает корпусного, а тот, в свою очередь – Абвер.

                    Усталость забыта, колышется чад. И снова копыта, как сердце стучат! Во второй раз, понятное дело, стучат не только копыта, но и «анальгины» по почкам выволакиваемых в коридор зеков. Зато потом этими же «анальгинами» абверовцы простукивают каждый дюйм нашей хаты, пока мы стоим, шатаясь, в коридоре, как мыслящий тростник. А чад уже не колышется...

                    Часа через два после возвращения на нары мы тихонько в дверь: «Командир, кормушку открой на пять минут!» И он открывает, сердобольный, хоть и не положено...

                    Покидал я эту тихую обитель в канун нового года. Вечером. Когда менты злые, у них на уме «Голубой огонёк» и наркомовские грамм семьсот. А во внутреннем дворике – четыре воронка на этап и мы, восемьдесят бандитов, руки за спину, да с кешерами. Так эти волки позорные спустили на нас овчарок, для ускорения погрузки. Короче: хороший мент, это – знаете какой мент...

                    P.S. Десять лет спустя. Году в 95-м приехал я в Москву набрать новых ребят в свою маленькую ешиву в славном городе Кингстоне. И остановился на квартире родителей одного ученика. А сами хозяева жили на даче, и отца я видел только на фотографии. Однажды вечером открывается дверь и заходит пожилой человек с фотографии. Проходит на кухню, здоровается и выкладывает на стол пол-буханки чёрного хлеба и мешочек с тюлькой. Моет её под краном, кладёт в миску, садится к столу и берёт одну рыбёшку за хвостик... Я тоже подсаживаюсь и говорю: «Арон Савельич, где ж вы чалились?» Он поднимает на меня глаза и, ни слова не говоря, выходит из квартиры. А тогда, если вы помните, ларьки круглосуточные были на каждом углу. Возвращается Арон Савельевич через пять минут с двумя пузырями водки. И всю ночь он мне – про мордовские лагеря, а я ему про украинские. А сын его даже не знал, что отец сидел...


                                   

Оставить комментарий

янв. 22, 2017 03:28 pm Майсы от Абраши: "Вступление"



                    В феврале исполняется 30 лет моего «звонка» (освобождения из «мест»). Первые лет двадцать я старался вообще не вспоминать о жизни за «запреткой», хотя, безусловно, эти годы наложили на меня значительный отпечаток. Опыт выживания, умение видеть людей, какой-то зековский нюх и многое другое, отличающее людей, даже пару лет проведших на этом минном Поле Чудес, вошли в мои кровь и ливер навечно. Я даже в анкете при приёме на работу указывал свой срок в графе «образование» - перед названиями ешив. Огромное влияние «кичи» я признавал, но историй из жизни там не вспоминал и анекдотов не рассказывал. Следствием этой добровольной «амнезии» стало то, что воспоминания мои – вспышкообразные, а имён по большей части я не помню совсем. Но имена можно заменить, эпизоды вразброс – может так и лучше...

                    Только в последние годы стали всплывать эти «гештальты из Зазеркалья», появилась возможность спокойно вспоминать, рассказывать и даже что-то записать. И слава Б-гу.

                    Я родился в стандартной интеллигентной семье и прошел путь от стандартного (в моём понимании) советского ребёнка до стандартного (опять же, в моём понимании) еврея. И зарисовки эти охватывают период не только тюремный, но и предшествующий с последующим.


                                                                   

Оставить комментарий

янв. 19, 2017 02:23 pm Майсы от Абраши: 16. "ТРИ БРИСА" Часть 3


                    Мой третий сын родился уже в Америке. Моэлем на его Брисе был реб Гершл Вайс, кирьясйоэльский шойхет, сандаком я пригласил рава Довида Смита из Лондона, бывшего в то время Главным раввином Литвы. После обрезания все сели за столы для трапезы. Среди гостей , половину из которых составляли мои русскоязычные друзья и родственники, был мой сосед Исроэль-Довид Вайс, хозяин фирмы «Меадрин». Он родился в Венгрии и ни слова по-русски не знал.

                    Гости поели жареной курочки, кто-то сказал Двар-Тойро, сделали лехаим и запели приличествующие случаю песни. И вдруг Исроэль-Довид запевает красивым баритоном «Расцветали яблони и груши...». И не просто запевает, а исполняет на глазах у изумлённой публики все четыре куплета, которые мы, бывшие октябрята, пионеры и призывники, с детства знаем, плюс ещё пятый – которого мы не знаем. Причём поёт он на чистом и грамотном русском языке, без акцента, нигде не переврав текст Исаковского.

                    Я, поражённый до глубины души, подсаживаюсь к Вайсу и говорю на идише: «Что ж вы мне, реб Йид, лапшу на уши вешали, что по-русски не шпрехаете?»

                    - Веришь? Ни слова! И о чём тут поётся – «кайн а-нунг!»

                    - Так как же вы спели всю песню так гладко?

                    - Слушай майсу! В 39-м меня арестовали при переходе советской границы, когда я, молодой пацан, бежал от «дайче бандитн йимах шмом». И попал я в лагерь за Воркутой. За всё время, что сидел, я из принципа, это был мой протест, ни слова по-русски не выучил. Моя твоя непонимай. Но каждое утро при конвоировании на работу, а путь был неблизкий, нам приказывали петь. И каждый вечер – с работы в лагерь, мы снова пели. "Катюшаhин-Катюшаhер..." Катюша – туда, и Катюша – сюда, и так три года...

                    Да... В Талмуде говорится: «Гирса дъянкуса лой ништахех» - Заученное в детстве не забудешь...

___________________________________________


кайн а-нунг! - ни малейшего понятия

2 комментария - Оставить комментарий

янв. 17, 2017 11:34 pm Майсы от Абраши: 16. "ТРИ БРИСА" Часть 2

                


Общежитие ПТУ №42

                    1986 год. Шуя. Хозяин – майор Карпов, подписал мой перевод на расконвойку, ведь мне оставалось сидеть меньше года. Кстати, Карпова я подполковником не называл, и на то была особая причина. Дело в том, что подполковником он уже был. И начальником следственного отдела областного УВД. Но на одном из допросов лично забил подследственного насмерть, после чего был разжалован в майоры и переведён начальником зоны в Шую. Косил под интеллигента и говорил «это моя пре-ро-га-тива».

                    Расконвойка, это когда живёшь на зоне, как зек, а на работу ходишь без конвоя. А в случае нарушения режима – тебя закрывают обратно на зону без зачёта срока на расконвойке. Закрывали за опоздания на работу или с работы, а особенно – за содержание алкоголя в крови. На вахте всех обнюхивали менты и совали трубку. Всех, кроме меня – они думали, что верующим пить нельзя...

                    Шуя, городок текстильной промышленности, стоит на болотах. Улицы называются 1-я Болотная, 2-я Болотная, и так далее до самой топи. И в самом болоте мы, зеки строили Завод Роботов. Он потом так и остался недостроенным.

                    Жена приехала туда перед Песахом с годовалым ребёнком и беременная. Сняла дом на Третьей Болотной. Деревенский дом с русской печкой, с сортиром во дворе и с верёвкой, протянутой до сортира. Чтобы в пургу не заблудиться. Сосед зимой пьяный вышел в сортир и заплутал на обратном пути. Не причастился, так хоть облегчился... Нашли его утром мёртвым, и все натянули верёвки к своим нужникам. А морозы там до мая месяца, с газеткой не посидишь...

                    Я обратился к Карпову с просьбой. Мол, боюсь опозданий на работу и прошу отпускать меня утром на 15 минут раньше. Гражданин майор разрешил. Я выходил с зоны и сразу начинал говорить утренние благословения и «псукей дзимро» на ходу, забегал на 15 минут домой, где одевал тфилин, молился и брал баночку с горячей кашей, и шёл дальше через болота, заканчивая утреннюю молитву. Вечером, после работы, повторялась та же процедура.

                    На Песах хозяин даже подписал мою заяву, разрешив мне две ночи оставаться дома. Это было чудо – второй Песах в тюрьме с кошерными Седерами! «И поведаешь сыну твоему...» И у меня даже был сын! В первый Песах, как вы помните, я «поведал» историю Исхода серийному убийце Лаврову...

                    В мае моя жена – на девятом месяце, а в Шуе узнают об аварии на Чернобыльской АЭС. У жены и ребёнка – киевские документы. И у меня возникает план. Жена идёт в Исполком, где никто не знает, что её муж – зек, и говорит, что она эвакуировалась из зоны чернобыльской аварии, с годовалым ребёнком и беременная. Русские люди сердобольны. Её поселяют, как эвакуированную, в общежитие 42-го ПТУ, где живут девочки из шуйского детдома, которых учат на ткачих. Теперь ей не надо колоть дрова, топить печь, носить вёдрами воду от колодца и ходить в нужник по верёвке, даже платить ни за что не надо. В этом общежитии и рожать не страшно.

                    И вот, через неделю после праздника Швуойс рождается наш второй сын, а ещё через неделю ему надо делать обрезание.
Есть у меня многолетний друг, который, думаю, не обидится, если я назову здесь его старым московским прозвищем «Массажист». После медицинского техникума и службы в армии он работал в Лефортовском морге. Работал довольно долго. Но однажды, как он рассказывает, солнечным весенним утром он шёл на работу. Птички пели вокруг, солнышко светило, школьницы прыгали по начерченным на асфальте мелом квадратам, играя в классики. И вдруг ноги его перестали шагать, и он их не смог заставить пересечь площадь, чтобы зайти в дверь морга. Никак. Весна победила, и работник морга был вынужден пойти на курсы массажистов и устроиться в этом качестве в 13-ю Московскую клиническую психиатрическую больницу. Со временем он стал соблюдать, женился, и в общине его так и звали «Массажист».


                    Будучи по образованию фельдшером и имея немалый опыт работы со скальпелем (в Лефортово он делал вскрытия), Массажист решил выучиться на моэля с единственной целью – когда у него родится сын, он сам ему сделает обрезание! Но, как говорится: «А менч трахт, ун Г-т лахт...» – у  Массажиста – пять дочерей и ни одного сына... Единственный раз он сделал обрезание – в Шуе – моему сыну!

                    Массажист приезжает в Шую. Я провожу целую операцию по подмазыванию начальства, вертухаев, бригадира и сослуживцев на строительстве Завода Роботов, чтобы исчезнуть со стройки и нарисоваться в общежитии девочек-сирот. Там я нахожу пустую комнату, куда захожу я, держа на руках младенца и Массажист. Жену мою мы туда не пустили, она ждала нас в своей комнате. В самый кровавый момент к нам таки вошла какая-то девушка! Но она была глухонемая: ничего не поняла и никому не рассказала. Брис был сделан по всем правилам, я был и кватер и сандак и на дуде игрец... И всё это сошло нам с рук, даже моё отсутствие на работе!

                    А вот полтора месяца спустя чуда не произошло. Я всего-навсего хотел навестить жену и сыновей, подержать на руках младенца и решил повторить трюк с самоволкой. Но кто-то стуканул...

                    В общежитии, представьте себе, не знали, что я – зек. Культурный человек, здоровается, хоть и в фуфайке. А тут налетает спецназ МВД, окружает здание, "кино и немцы"! Меня выводит в наручниках взвод автоматчиков в бронежилетах. Бабушка на вахте забыла дышать...

                    Водворяют меня в ШИЗО на пятнадцать суток, но выпускают через девять. Вы не поверите, я просидел там с первого Ава по Девятое! Выпустили меня Девятого Ава после захода солнца... И никаких последствий...

                    P.S. Освобождение из ШИЗО и отсутствие последствий объясняется тем, что как раз в это время поступил запрос обо мне от австрийского Министра иностранных дел, но об этом – в другой  майсе.

_________________________________________________________________


псукей дзимро - псалмы, читаемые перед утренней молитвой.

А менч трахт, ун Г-т лахт - (идиш) Человек предполагает, а Б-г располагает (досл. смеётся).

кватер - тот, кто вносит ребёнка на Брис.

сандак -  тот, кто держит ребёнка во время обрезания на коленях.

5 комментариев - Оставить комментарий

янв. 16, 2017 11:50 pm Майсы от Абраши: 16. "ТРИ БРИСА" Часть 1

                             

             
                    В жизни каждого еврея – брис сына – очень важное, торжественное, сакральное событие. У меня, кейн айн hора, пять сыновей, и так получилось, что каждое из пяти обрезаний – это история, заслуживающая отдельного изложения.
Первый сын родился ровно через месяц после моего ареста. Какое счастье и милость Вс-вышнего, что мать, после всего, что ей пришлось пережить, была в состоянии родить и выкормить, что ребёнок родился здоровым... Я в это время находился не просто в тюрьме, а в тюремной психиатрической больнице.

                    Именно потому, что я был не в Лукьяновке, где на окнах баяны-намордники, а на «дурке», где окна забраны простыми решётками, я смог послать семье маляву (записку). Рогатки в детстве мастерили? Я вынул резинку из больничных порток, привязал оба её конца к прутьям решётки, написал записку жене, скрутил из неё пульку и запустил через шестиметровую стену запретки. А по ту сторону стены стояла моя тёща, которая пришла сообщить о рождении сына. Как сейчас помню, мент-санитар, подойдя к решётке (а на дурке вместо четвёртой стены камеры была решётка, выходившая в коридор), позвал меня по фамилии и зачитал: «Родился сын. Рост 51 см. Вес 3 кг 50 г.» Он усмехнулся, сообщив, что женщина пыталась передать букет роз, но охрана цветы не взяла. Зеки тут же сообщили, что если тёща ещё здесь, то она пойдёт по тропинке мимо запретки, и уговорили охранника перевести меня на час в камеру, ближайшую к той тропинке. Потом я не раз «переводился» в ту камеру, но это уже стоило мне пачки сигарет. Мне оставалось только погромче крикнуть в окно, чтобы тёща меня услышала, и пульнуть маляву.

                    В записке я сообщал, что назначаю Изю Когана из Ленинграда быть моим шалиахом (уполномоченым) для обрезания сына, имя, которое надлежит дать сыну, и что назначаю реб Мотла Лифшица, московского шойхета, быть шалиахом для выкупа первенца. Интересно, что реб Мотл сомневался, может ли он сделать броху (произнести благословение) вместо отца, и не сделал её, а на «Шеехеёну» надел новый плащ. И таки был прав: двадцатью годами позже выяснилось, что я – левит, и выкупать первенца не должен. Алц из башерт!

                    Изя сам поехать в Киев не мог и послал другого моэля, чтобы сделать брис. Теперь представьте, на секундочку, ситуацию. Подпольное обрезание в СССР – готовая статья, если не две-три статьи. Это и незаконная медицинская практика, и причинение вреда здоровью, и проведение религиозного обряда вне культовых помещений, а также членовредительство, мракобесие и тунеядство впридачу. Человек летит из Питера в Киев, в аэропорту багаж и пассажиров часто досматривают, а моэль везёт с собой саквояж с инструментами! В Союзе – андроповское закручивание гаек, посадки еврейских и религиозных активистов, десятки в течение года по стране, на Украине восемь, третий арест в Киеве. Рома, посланный Изей, едет таки в семью, где только что посадили отца, чтобы сделать обрезание сыну. Квартира обложена, как Блюменштрассе. Плейшнер идёт туда с саквояжем, а на подоконнике стоит цветок. Никогда ещё Рома не был так близок к провалу!..

                    Жена и её родители не знали, кто будет делать брис, но надеялись, что кто-то приедет. И вот, на восьмой день утром – звонок в дверь. Посмотрели в глазок – человек с бородой, открыли. Рома вошёл, представился и тут же начал инструктировать: подушку нужно привязать к доске, а ребенка припеленать к подушке. Мой тесть был сандаком, то есть держал малыша на коленках. Рома всё сделал быстро и профессионально. Потом он сообщил, что остаётся ночевать, осмотрит ребёнка завтра утром и только потом поедет в аэропорт. Сделав всё, он посоветовал ребёнка держать припелёнутым к подушке и доске до конца третьего дня, мол, так быстрее заживёт.

                    Уехав в аэропорт, он через час-полтора вернулся.

                    - У вас тут в Борисполе – металлодетекторы и рентгены поставили, у нас в Пулково такого нет! А у меня же инструменты в саквояже! Оставлю-ка я их у вас, а вы мне с поездом передадите. Только имейте в виду – они очень ценные, из Израиля... А я полечу следующим рейсом.

                    На следующее утро тёща отправилась на базар. 28-е марта, только-только появились яблоки Джонатан. Она купила яблок, положила их в фанерный ящик поверх инструментов, заколотила гвоздями, отнесла на вокзал к ленинградскому поезду, дала проводнице ящик и десятку. Оставалось позвонить Роме в Ленинград и сообщить номер поезда и вагона. Ещё через день позвонил Рома и сказал, что яблоки очень понравились...

                    После роминого отъезда явилась патронажная медсестра, чтобы осмотреть ребёнка. Тесть дал ей пять рублей, налил рюмку водки, сказал, что ребёнок в порядке и можно больше не приходить. Но на следующий день пришла врач из поликиники. С ней попытались решить вопрос так же, как с медсестрой, но не тут то было! Врачиха заявила, что она – пожилой человек, шла сюда под дождём и так просто не уйдёт. Жена попыталась ей возразить, что малыш-де спит, но он вдруг взял и заплакал в соседней комнате, и врач сама пошла туда...

                    - Что вы сделали с ребёнком?! Почему он привязан к доске?

                    Пришлось ей объяснить, что ребёнку сделали обрезание. Врач сказала, что обрезание – это очень хорошо, полезно и гигиенично, но почему вы решили его сделать сами?
Мы – евреи. Я тоже еврейка, но ничего не знаю о еврейском обрезании. Мы читаем книги. Какие книги?

                    Её искренность была очевидна. Нет, она – не сотрудник органов. Жена долго с ней разговаривала, дала книгу Германа Вука (самиздат!), пригласила на Шабос. Врач стала другом семьи!

______________________________________
Брис - досл. «Союз», «Завет». Так называют обряд обрезания.

Кейн айн hора – не сглазить бы.

Алц из башерт! – всё предопределено.

Ѓерман Вук (Herman Wouk; род. 27 мая 1915 г. в Нью-Йорке) - американский писатель, лауреат Пулитцеровской премии, автор романов, в т.ч. "Мятеж Кейна", "Ветры войны" и "Война и память". Многие книги Вука посвящены еврейской проблематике, среди них наиболее значительная - его первая небеллетристическая работа «Это Бог мой» (1959) — утверждение ортодоксального иудаизма, к которому Вук пришел, преодолев различные нерелигиозные влияния.

5 комментариев - Оставить комментарий

янв. 13, 2017 01:26 am Майсы от Абраши: 15. "И ТАМИЗДАТ И СЯМИЗДАТ" Часть 2


                    Теперь поподробнее про «Дориздат». То есть дореволюционные издания. Сюда также относятся и книги (по-еврейски книги – сфорим), изданные в период между Мировыми войнами на территории независимых тогда Литвы и Польши.

                    В Москву, равно как и в другие российские города, в двадцатом веке попало много евреев из местечек и городов Черты оседлости. Далеко не все они подверглись тотальной советизации. Многие привезли с собой и держали в своих углах в коммуналках Талмуды, Сидуры, Хумаши и другие «сфорим». Очень многие евреи тот факт, что они не просто грамотные, а получили образование в ешивах, а то и вообще – раввины и талмидей хахомим, тщательно скрывали ото всех, включая собственных детей и внуков. Да что я вам рассказываю? Вы и сами – внуки и правнуки тех евреев! А куда потом девались эти сокровища, после смерти дедушек? Были такие (сам слышал много подобных историй), что после смерти отца или свёкра нанимали телегу или грузовик и вывозили все книги на свалку. Но большинство, всё-таки, были людьми совестливыми, и везли наследство родителей в виде многочисленых томов еврейских книг в синагогу. Таким образом подвалы и чердаки советских синагог (а открытыми остались пара процентов от общего их количества) были буквально забиты сфорим.

                    Но когда появились молодые ребята, которые учили иврит и хотели читать и изучать старые еврейские книги, синагогальные старики вообще относились к этим новичкам с подозрением. Старики, как правило, боялись собственной тени и имели на то очень веские основания. Основания в виде многих лет в тюрьмах и лагерях, выбитых на допросах зубов и барабанных перепонок, множества исчезнувших друзей. Среди молившихся в синагоге стариков почти не было людей несидевших. А сидевший человек, поверьте мне, смотрит на мир и на людей совсем другими глазами. К этому следует добавить, что официальные лица советской синагоги назначались «Культом» (отделом Совета по делам религий, гебешной конторой). А ведь именно от этих лиц зависело, сможет ли некий студент Боря, которому очень нужен Хумаш-Ваикро с комментарием Раши, получить эту книгу. А этих хумашей там на чердаке сотни, и девать их некуда, из едят черви и мыши и на них гадят голуби. И с одной стороны: пусть уже эти книги, наконец, хоть кто-то читает, а с другой: что будет говорить княгиня (простите, майор) Марья Алексевна?

                    Нам, молодым, всё-таки удавалось раздобывать сфорим всеми правдами и неправдами. Мой друг Мойше работал одно время сторожем в «Марьина-Роща-Шул», что имело большие плюсы. Мой друг Элийогу привёз много старых книг из рижской синагоги «Пейтавас-Шул». На чердак хоральной синагоги нас пускал большой праведник сойфер реб Шолом, из мастерской которого вела туда дверь.
                                                   

                                                     

                    Нынешние евреи знают унифицированный «блат-геморо» (лист Талмуда) издания «Типографии вдовы и братьев Ромм» (Вильно, 1886г.), ведь все послевоенные переиздания делались с этой версии. А мои друзья учились по изданиям Славуты, Житомира и даже Амстердама, в которых расположение текста и комментариев на странице – совсем другое*. Наши домашние библиотеки были «сборными солянками»: пять хумашей Торы, четыре раздела Шулхон Оруха, Мидраши, книги Танаха, трактаты Талмуда – были все из разных изданий. Нам приходилось эти сфорим реставрировать. Большое удовольствие – видеть отреставрированные тобой святые книги на полках подмосковной ешивы «Тойрас Хаим» или в доме Мойше в Манси.

                    Расскажу две майсы.

                    В синагоге на Архипова была ешива. Официальная, советская. Называлась «Коль Яаков» (голос Яакова), мы её называли «Йдей Эйсов» (руки Эсава). Преподавал в ней бывший одесский раввин Исроэл Шварцблат, личность неоднозначная, но выдающаяся. Ученик ешивы «Слободка» в Каунасе. Знал Талмуд «на иглу». Это когда том Талмуда протыкают иглой, а экзаменуемый называет все слова, на каждой странице, через которую игла прошла. При мне реб Авром Миллер звонил реб Исроэлю и спрашивал какое-то место в Геморе, которой у него под рукой не было. То есть, «Одессер ров», как его называли, был талмудической энциклопедией самого реб Аврома!
                                 


Реб Исроэл Шварцблат - ровно в центре
                           
                    Я приходил к реб Исроэлю, когда мне нужны были конкретные сфорим. В его распоряжении была большая ешивная библиотека на втором этаже. Прихожу, говорю: «Реб Исроэл, мне бы Хойшен Мишпот...». Он мне громко: «Зачем он тебе? Хойшен Мишпот (четвёртый раздел Шулхон Оруха – имущественное право) даже не «нойhег» в наше время (т.е. не актуален)!» А потом – тихо: «В двенадцать я иду на обед, дверь запереть забуду... Смотри, чтобы тебя Фрида не увидела, она – зугтер...»
                                                                 


Фрида Борисовна
           
Фрида Борисовна – смотрительница миквы, по совместительству – уборщица. Праведная женщина, цадекес, родом из Румынии. У нее были ключи от библиотеки, ведь она там убиралась. Во время уборки она пускала меня, бывало, в библиотеку, чтобы я взял оттуда книги, не забывая при этом предупреждать: «Смотри, чтоб реб Исроэль тебя с книгами не заметил, он же с властями сотрудничает...»

                                                           

Синагога в Марьиной Роще

                    Майса вторая. Синагога в Марьиной Роще. В 1983 году туда был назначен новый председатель по фамилии Равич. Герой Войны, бывший лётчик-истребитель. Откуда он взялся – непонятно, в синагоге его никто раньше не видел. В кабинете правления было очень много книг, но брать нам их никто не позволял, боялись «тёти Сони».
                                   

Председатель Правления Равич - слева

                    А мне, исключённому из института, старики дали «штик парносэ» (немножко подзаработать) – поручили покрасить молельный зал – балкон  и столбы галереи, стены, скамьи. И я там крутился всё лето. Зовёт меня новый председатель Равич и говорит: «На завтра я вызван в Культ, где мне объяснят,что нельзя вам экстремистам книжки давать. А сегодня можешь взять, что тебе надо...» и ушёл. Я съездил домой за тарой, привёз два «абалаковских» рюкзака, туристы знают: туда человека можно поместить, набил оба книгами, взвалил на себя – один рюкзак сзади, один спереди, и увёз. Лётчик Равич сбил в время войны какое-то рекордное количество «мессершмитов», но еврей Равич спас таким образом еще большее количество сфорим.
                     
Внутри "Марьина-Роща-Шул"
                             
                    Не удержусь – расскажу ещё третий эпизод. На десерт.

                    Когда меня арестовали в Киеве, мои друзья в Москве сообразили, что мою квартиру надо срочно готовить к обыску. Несколько человек поехали ко мне на улицу Весеннюю эвакуировать сфорим. Они паковали книги в картонные коробки, спускали коробки на лифте, выносили к грузовику, который им удалось раздобыть. У подъезда «грузчиками» руководила моя 80-летняя бабушка Анна Израилевна. Она громко вскрикивала: «Осторожно, осторожно! Там хрусталь!»...

______________________________________________________________________________________________________________
*
"А мои друзья учились по изданиям Славуты, Житомира и даже Амстердама, в которых расположение текста и комментариев на странице – совсем другое" - расположение на листе во всех Геморах одинаковое, оно очень древнее (кажется начиная со второго Венецианского Шаса). Хотя другие издания Геморы конечно чем-то отличаются. Некоторые вещи, которых не было в ШаС Вильна, а сейчас их вернули. Например были с выделенными дибур hа-масхил (то что потом стали снова делать). Или Кицур Пискей hа-Рош прямо под Рош - тоже стали сейчас опять делать (Moshe Roth)


Оставить комментарий

янв. 10, 2017 01:56 pm Майсы от Абраши: 15. "И ТАМИЗДАТ И СЯМИЗДАТ" Часть 1

                    Мы живём в уникальной стране. Всё, что стоит прочитать, в книжном магазине не купишь и в библиотеке не возьмёшь. Сколько себя помню – самое интересное, познавательное, прекрасное и полезное чтиво было доступно только в виде самиздата.

                               


                 
                    Я другой такой страны не знаю... С самого детства: Высоцкий, «Доктор Живаго», Солженицын, «Чонкин», Бродский, Мандельштам, Галич, Шаламов, Хармс, Стругацкие, «Мастер и Маргарита», анекдоты Губермана и эпиграммы Гафта, стихи Цветаевой и Гумилёва, песни бардов, Библия – мне всё это приходилось читать в самиздате. В перепечатке на пишущей машинке. «Эрика» берёт четыре копии, Вот и всё! ...А этого достаточно. Этого было достаточно, чтобы понять, что в этой стране жить нельзя!

                                           



                           
                    В перепечатке на машинописной бумаге, на кальке, на папиросной! Вы помните? Вы всё, конечно, помните. В виде светокопий с фиолетовым оттенком (цианотипия). В виде распечаток на компьютерных принтерах АЦПУ. В виде пачкающих руки ксерокопий. В виде фотокарточек! В виде рукописных копий!
                                                   




           
                    Самиздатом распространялась не только запрещённая или опальная литература, но и вполне легальные, но дефицитные учебники (помните Бонка?), задачники (помните Сканави?), словари (помните Иврит-русский словарь Шапиро?) и многое-многое другое – нужное, но недоступное в магазинах. Наряду со словами «спутник», «перестройка», аббревиатурой «КГБ», термин «самиздат» стал интернациональным.

Самизда́т (произносится: [самызда́т]) — способы неофициального и потому неподцензурного производства и распространения литературных произведений, религиозных и публицистических текстов в СССР англ. samizdat
нем. Samisdat
фран. samizdat
иврит הסמיזדאט
идиш סאַמיזדאַט

                      За самиздат можно было реально «сесть». Тысячи  сидели в те годы по 190-й ("Распространение заведомо ложных ..."). Получить статью можно было за изготовление материалов (особенно на казённом оборудовании, будь то пишущая машинка, ксерокс или принтер), за незаконную предпринимательскую деятельность (я с такими «предпринимателями» потом сидел). Ещё реальнее было за самиздат лишиться работы, быть исключённым из комсомола, «вылететь» из института, попасть «на беседы» или в оперативную разработку к гебешникам.
                                                   




                     
                      Евреи – народ Книги, и в еврействе грамотность, книгочтение, изучение текстов играет ключевую роль. В советском еврействе обеспечение, вернее – самообеспечение книгами, учебными пособиями и материалами имело огромное значение. Позволю себе словотворчество. У нас было не так много источников этого самообеспечения:

  1. Тутиздат (изданное в СССР) – молитвенник «Мир» и Пятикнижие, которые можно было с большим трудом купить в синагоге, и словарь Шапиро, который было вообще не купить. Вот и всё.

  2. Тамиздат – то, что в единичных количествах привозили наихрабрейшие из иностранных туристов. Хранение «тамиздата» тоже было небезопасно. Но у московских счастливчиков были учебники «Элеф милим», тонюсенькие брошюрки переводов Фримы Гурфинкель, у более продвинутых – мишнайос Кегати и даже более толстые книги «на языке оригинала».

  3. Самиздат – то же, что в пунктах 1 и 2, но для less fortunate, но более массовых учеников.

  4. Дориздат – еврейские книги, изданные до революции. Об этом – отдельная глава, поскольку с «дориздатом» (термин придуман мной только что) связана история моей «посадки».                                                                                                                                                                


                     
         Да, чуть не забыл! Источником «тамиздата» были ещё и Международные книжные выставки, проходившие в Москве в 1977 и 1981 годах. Там были стенды израильских и американских еврейских издателей. Мы брали у них книги, пластинки, но на выходе нас, умников, хватали комитетчики – добычу отбирали, данные записывали. Лично у меня из добычи остались только две гибкие грампластинки, которые я догадался спрятать в носки, обернув вокруг ног. На одной – «Ойфн припечек», на другой «Бархейну Овину» Карлебаха... Ведь школу мастырного дела я еще тогда не прошёл, а чекисты с подростка штаны снимать на международной выставке постеснялись...
         
*          *          *


                    Моё еврейское самообразование (правильнее сказать – ликбез) начинается в том числе с самоучителя языка иврит на фотокарточках, который мне дал на время (а держал я его минимум год) мой друг Вадик Яловецкий. Груда фотобумаги занимала целую обувную коробку. Эти серые фотошедевры я штудировал ежедневно в течение года, а потом попал в группу иврита Саши Барка. Там я получил учебник «Элеф милим» (не помню – на фотобумаге или на ксероксе отпечатанный), а друзья Мойше и Элийогу подарили мне ксерокопированный словарь Шапиро. Жил я тогда с родителями, которые, по понятным причинам, болезненно относились к наличию в доме еврейского самиздата (а также тамиздата и дориздата). Но мне уже исполнилось шестнадцать, и я считал себя достаточно взрослым и независимым, чтобы решать, чем мне заниматься и какую литературу дома держать.

                    Позже я принимал уже активное участие в самиздате – не только как пользователь, но и как изготовитель. Фотоделу меня отец обучил ещё в четырнадцатилетнем возрасте (он был журналистом, фотографировал профессионально, и дома было всё для фотолаборатории).

                    Поначалу я копировал по собственной инициативе то, что считал нужным: учебные материалы, книги по иудаизму – в нескольких экземплярах. Для этого требовался зеркальный фотоаппарат «Зенит» со вспомогательным кольцом, который крепился на штатив фотоувеличителя, две фотолампы по 500  Вт, всё остальное – как для обычной проявки и фотопечати. Расходные материалы продавались в магазине «Фотолюбитель» на улице Горького. Отец много нервов потратил, запрещая мне этим заниматься. Мама страдала от этих скандалов.

                    Потом я несколько раз проворачивал эти авантюры по просьбам друзей. Первым моим заказчиком был ныне известный писатель Эзра Ховкин, по просьбе которого я переснимал (уже у него на квартире) книгу по законам семейной чистоты.
                             
До сих пор на моих книжных полках встречается "Самиздат"
                                                                         
                Когда я женился, мы купили пишущую машинку «Эрика», и жена научилась на ней печатать. Мой учитель реб Авром Миллер отдавал ей собственные рукописи на перепечатку. Его перевод «Кицур Шулхон Оруха» с его же, реб Аврома, комментариями, – ценнейший труд! Перевод книги «Симло хадошо» для шойхетов. Даже сказки и притчи! И платил за работу.    

                 Так что медаль (или памятный значок) «Боец Самиздатного Фронта» ещё не нашла героев... 

1 комментарий - Оставить комментарий

янв. 8, 2017 01:15 am Майсы от Абраши: 14. "ТРИ СУББОТЫ"

                                                                               

ШАБОС "ЗОХОР"

— Мне Лукьяновская тюрьма и ссылки дали не меньше, чем Цюрихский университет!
(А. В. Луначарский)
- А мне – гораздо больше!
(Абраша Лукьяновский)

     
                    Тут нужно рассказать о происхождении клички «Ребе».

                    В КПЗ я прошёл через первый шок после ареста и первый инструктаж от других зеков о тюремных правилах. Но я ещё долго был как пыльным мешком по голове шарахнутый.

                    И тут меня и кого-то ещё выдёргивают в субботу на этап в Лукьяновскую тюрьму. С ментами не поспоришь – выволокут насильно, да ещё сапогами наваляют, но вещи то я взять с собой не могу – шабос. А кешер какой-никакой у меня уже откуда-то был.
И вот, кто-то из зеков, видя мою принципиальность - а я ведь пошел на выход без вещей - взялся нести мои вещи.
             
Лукьяновский СИЗО с юга

                    Забегая вперёд скажу. Я был в шести тюрьмах (в четырёх из них – дважды), на трёх зонах, в КПЗ, ШИЗО и тюремной психбольнице. И везде у меня было четыре крупных минуса: жид, интеллигент, москаль и москвич. Но были и три большие плюса: зеки уважают политических, религиозных и тех, кто стоит за свои принципы.

                    В Лукьяновку я вошёл с пустыми руками, а мой кешер внёс какой-то уважаемый урка. Привратка или «вокзал» - тюремный распределитель: тесные боксы, санобработка, шмоны, переклички. Чуть позже, в очереди куда-то, кто-то сказал про меня «і цей ребе теж?» (И этот Ребе - тоже?).

                    Поздно вечером, всё там же в привратке, во время санобработки (вещи прожаривались в вошебойке, а зеки шли в душ) раздали обломки лезвий «Нева» (на фене – мойки), чтобы все побрились. А я бриться лезвием отказался, религия запрещает. В коридоре нас принимал хозяин – начальник СИЗО. Я повторил свой отказ. Полковник сказал: «Так я тебе сам поголю» (Я тебя сам побрею). И бороду мне брил лично начальник тюрьмы. Вот тогда ко мне погоняло «Ребе» и прилипло. Но называли меня и Абрашей, и жидярой, а кто-то и еврейским именем, поинтересовавшись.

                     Никакой агитации я, понятное дело, не вёл, вообще старался как можно меньше вступать в разговоры. Но кумовья (оперчасть), видимо, боялись и перекидывали меня довольно часто из камеры в камеру (из хаты в хату). По закону первоходец по лёгкой статье должен был содержаться с такими же, как он, первоходцами. Но в этой кумовской лихорадке мне пришлось побывать и на общем, и на строгом, и с «полосатиками» - особо опасными рецидивистами, и даже несколько часов – в камере со смертниками. Самые экзотические статьи Уголовного Кодекса окружали меня. С представителями самых разных воровских профессий я знакомился. Самых нелепых историй наслушался – даже в первые часы, дни и месяцы в Лукьяновском Тюремном Замке.

                     


ШАБОС "НАХАМУ"


                    Зона №16 (Божково, Полтавской области). После травмы, после двух недель безделья, когда я ходил с забинтованными руками, мне удалось перевестись из электриков в контролёры ОТК в том же цеху редукторов. Для этого потребовалось дать пачку «индюхи» (чай можно было приобрести в отоварке раз в два месяца) бригадиру электриков и другую пачку – бригадиру ОТК.
               

           
                    В цеху нас, контролёров ОТК, было двое – я и один одесский жульман. Мы с ним сразу договорились, что все дни мы работаем вдвоём, в субботу я прихожу в цех, но ничего не делаю, а в воскресенье я работаю за двоих. По сути такой же договор у меня был до того и с моим напарником-электриком, только это продолжалось недолго...

                    Жульман в свой «выходной» уходил к блатным кентам резаться с «сику» и «буру». Я же в шабос уходил в тихую часть цеха. Цех был огромный, как два самолётных ангара, и половина его почти не использовалась. Там стояли станки, лежали какие-то металлические конструкции. Там я мог гулять, петь субботние змирос, предаваться размышлениям, а некстати появившемуся менту сказать, что ищу какую-то деталь.
                       


                 
                    Надо сказать, что у хронического недоедания, кроме известных мне уже симптомов – постоянного чувства голода, сонливости, раздражительности, заметного ухудшения памяти, зябкости, – была ещё одна особенность - обострение обоняния.
И вот стою я в шабос среди неработающих станков лицом к окнам. А окна высоко, в них всё равно ничего не видно. И пою «Борух Кель Эльойн» на красивый гейтсэдский мотив, слышанный мной в доме Залмана и Ривки от лондонского гостя. И ощущаю идущий откуда-то сзади запах одеколона. Это – мент, думаю я, у зеков одеколона не бывает. Оборачиваюсь. Метрах в десяти сзади стоит прапорщик и слушает. Увидев, что я обернулся, делает мне знак рукой, мол, продолжай петь. Я снова отворачиваюсь к окну и пою.
С этим прапорщиком я встретился несколькими неделями позже.


                    Как я уже говорил, от голода спать хотелось постоянно. На токарном станке в нашем цеху работал парень, поднявшийся с малолетки. Во время ночной смены он, не отходя от станка, сел на пол спиной к стене и уснул. А руку во сне откинул на батарею отопления. Я был рядом, когда он проснулся. Это же надо было так уснуть, чтобы не почувствовать, что рука обварилась до волдырей, вся тыльная сторона ладони! Сильный ожог был, батареи в цеху были очень горячие, а окна – разбитые. Было холодно.

                    Так вот, я постоянно искал, где бы безопасно покемарить. Был духовой шкаф, где сушили свежепокрашеные редуктора. Там было жарко, но воняло краской. А в полупустой половине цеха лежала какая-то огромная жестяная конструкция. Картинку Галактики помните? Вот что-то такое волторнообразное. Спиральная вентиляционная труба – на выходе диаметром больше метра, а к центру – сужающаяся, и в центре – вентилятор. И я, не долго думая, полез в неё головой вперёд и влез достаточно глубоко. Клаустрофобией я тогда не страдал, а недосыпом – очень даже...

                    Не помню, сколько я там проспал, но проснулся от того, что меня тащат наружу за ноги. Вытащили. Тот самый прапорщик. Кричит, что напишет рапорт ДПНК (дежурному помощнику начальника колонии). И таки обязан по уставу. А это – пятнадцать суток карцера (ШИЗО), лишение посылок, свиданок, отоварок и возможности выхода по УДО.
Поорав, и даже начав писать, махнул рукой – «співаєш ти дуже гарно»...

         
Шабос «Шуво»


                    Талицы. Север России. Работаю на расконвойке. С субботой всё, вроде, улажено. И вдруг в субботу – авральные работы. То ли водопроводную трубу в жилой зоне прорвало, то ли что-то ещё. В общем, надо выкопать длинную траншею – менять трубу. Вывели менты всех зеков, построили вдоль намеченной траншеи. Все стоят на расстоянии двух метров друг от друга. Приходит нарядчик с тачкой лопат. Размечает каждому зеку участок траншеи длиной два метра и даёт лопату. Я лопату не беру – шабос. Он втыкает её передо мной в землю и идёт дальше. Все начинают копать, я стою. Подходит старлей – отрядный. Я, говорю, копать не могу – суббота. Он: вернусь, увижу - не начал копать, - вызову кума. Приходит кум (начальник оперчасти), капитан Кукушкин, повторяется та же история. Он начинает орать, материться, я стою.  Хочешь, кричит, загреметь по 188-й?

                    Статья 188-3 УК РСФСР «Злостное неповиновение требованиям администрации исправительно-трудового учреждения» была введена в сентябре 1983 года при Андропове. Зеки её называли «Вечная каторга». По ней давали три года на общем режиме и пять лет на усиленном, строгом или особом. То есть любому зеку можно было добавить от трёх до пяти лет срока за неподчинение менту. И это – на зоне, где факт неподчинения и его злостности подтверждается тем же ментом. И администрации колоний этой статьёй пользовалась. Сотни зеков отправились по ней на крытку (тюремное заключение) с прибавкой к сроку. И к одному и тому же человеку можно было применять эту статью сколько угодно раз.

                    Кум орёт, я стою, заложив руки за спину, а зеки копать перестали и слушают. Капитан даёт мне последний шанс – полчаса – и идёт за хозяином. Возвращаются они вместе, и гражданин майор велит вызывать машину и конвоировать меня в областную тюрьму для возбуждения уголовного дела по 188-й.

                    Приезжает УАЗик «буханка» оперчасти. На меня одевают наручники, сажают в УАЗик, туда же садятся Кукушкин с хозяином. Ещё два охранника с калашами присоединяются к нам на выезде из ворот зоны.

                    Пока доехали до облцентра, приехали в тюрьму, пока меня провели через «вокзал» (он же сборка, он же привратка), то есть «приняли», пока привели в комнату допросов, где сидят те же капитан Кукушкин с майором Васильевым – дело близится к вечеру.

                    Мне предъявляют обвинение.

                    - Что вы можете сказать, заключённый, по существу предъявленых вам обвинений?

                      - Гражданин подполковник, говорю, мне нельзя работать до выхода звёзд, а до него – часа полтора...

                      - Дайте письменное обязательство, что начнёте работать через полтора часа, - говорит Васильев.

                      - Гражданин подполковник, писать я сейчас не могу – это тоже – работа, но вы можете поверить мне на слово, я за свои слова ручаюсь.

                    И эта парочка, а возиться с составлением всех бумаг вечером в субботу им очень не хочется, везёт меня обратно на зону. Приезжаем, с меня снимают наручники, а моя лопата так и стоит воткнутая в землю. Вся траншея, кроме моих двух метров, уже вырыта. Я становлюсь рядом и смотрю на небо – жду выхода трёх звёзд. Из барака появляются зеки, человек двадцать, берут из тачки уже сложенные туда лопаты и вырывают мою часть траншеи минут за 15, сменяясь. Это они показали свой респект и уважуху. Молча, по-зековски. Сам Васильев тоже стал относиться ко мне по-другому, но об этом – в других майсах.
                                   


Эпилог.

                         
                    В начале двухтысячных годов я работал раввином в Воронеже. И каждый год осенью мы с женой приезжали в Нью-Йорк, в Far Rockaway, навестить мою маму. На утро после прибытия я неизменно шёл молиться в ешиву напротив маминого дома. И каждый раз, как только я там появлялся, ко мне подходил машгиах ешивы (что-то типа проректора по воспитательной работе) рав Зеев Тренк и просил меня выступить после молитвы перед учениками (а их там под тысячу человек) именно с изложением этой истории с траншеей. Я уважаю рава Тренка и не смел ему перечить. Послушно всходил на возвышение перед арон-койдеш и, вслед за представлением Рош-Ешивы, начинал свой рассказ. В зале среди слушателей, равно как и в числе учеников, которые после моего выступления подходили поблагодарить меня, я часто видел те же лица, что и год назад. Зачем я, спрашивается, повторяю одну и ту же майсу каждый год, если половина зала её уже слышала? Это недоумение не покидало меня ровно до одной встречи.

                    В 2008 году, там же, в Фар-Рокауэй, я утром проспал и вынужден был молиться с поздним миньяном в так называемой «Белой Синагоге». После молитвы подходит ко мне парень лет двадцати и спрашивает, не тот ли я человек, что рассказывал несколько лет назад в ешиве про советский лагерь. Да, говорю, тот.

                    - Я тогда учился в ешиве и стал отходить от Торы и её соблюдения. Я уже даже начал, ни про кого не будь сказано, курить в субботу. Меня уже ничто не могло остановить, ни родители, ни угроза отчисления. И тут я услышал ваш рассказ. Я подумал, этот человек не предал Субботу перед угрозой концлагеря, а я, дешёвка, «сдал» её за сигарету? И я поклялся себе, что от Субботы не отступлюсь. И вернулся к соблюдению. Спасибо вам!

                                                                                                                 

1 комментарий - Оставить комментарий

Back a Page