?

Log in

   Journal    Friends    Archive    Profile    Memories
 

Абраша Лукьяновский по кличке "Ребе"

мар. 28, 2017 09:37 pm Майсы от Абраши: 24. "ПРОМЗОНА"


                    Лагерь поделен на две половины – жилзону и промзону (на фене – биржа). Между ними колючка, запретка, прожектора и вышки попкарей. КПП, на котором шмонают проходящих туда или обратно каторжан. Попасть с одной стороны на другую можно только отрядом в сопровождении контролёра (вертухая) и нарядчика (козла). На промзоне – цеха, котельная, даже школа для зеков. Сюда проезжают грузовики, их тщательно обыскивают в шлюзе с собаками и металлическими штырями. По промзоне снуют патрули. Петухи выносят мусор. Нарядчики с планшетами. Офицеры, при появлении которых надо застёгивать верхнюю пуговицу, вставать и приветствовать их.

                    Я – электрик цеха редукторов. Изготовляем червячные редуктора 1Ч-80 для пищевой промышленности, даже на экспорт: в Венгрию, Болгарию, Монголию, на Кубу. Цех огромный, десятки станков (токарных, фрезерных, точильных, сверлильных, прессы), участок сборки, гиганская печь термообработки, покрасочная мастерская, сушильные шкафы, где зеки пытаются обогреться. Не то, чтобы на улице было холодно, просто стёкла в цеху выбиты, гуляет ветер, а от постоянного голода зябко и в тёплом помещении.

                    Электрика два – худой как жердь Лёха и я. У нас своя каптёрка с инструментом. Лёха хоть работает тут электриком давно, но в электротехнике мы с ним оба не сечём ни хрена. Но надо кидать понты, а то переведут на сетки, а там загнёшься. Временами мы ходим по цеху с озабоченным видом, а иногда, когда оба в одну смену, разбираем оборудование каптёрки и играемся с ним, как дети. Нашли мегаомметр, старый, с двумя большими дисками и ручкой, которую надо вращать для генерирования тока очень высокого напряжения, но малой силы. Если бы я не учился в 179-й физматшколе, мы бы и не знали, что это такое. Решили его испробовать на себе. Лёха возьмёт два щупа в руки, а я буду очень медленно проворачивать ручку, и как только он почувствует ток, так щупы из рук выпустит. Начали. Я генератор чуть-чуть покрутил, у Лёхи, смотрю, глаза на лоб полезли. Но щупы держит. Я перестал крутить, он в щупы вцепился, но сказать что-то важное хочет. Я на всякий случай за дверь отошёл и правильно сделал.

                    - Ты, садист, шо робиш? – Дальше переход на личности и попытки достать меня руками.

                    - Так что ты руки не разжал?

                    - Бери шупы, умник, я те зараз объясню!

                    Вот так мы знали матчасть...
         
 
                    Как-то приходит бугор и даёт задание. В цеху есть станок «термопластавтомат», на котором штампуются вентилятор и кожух. Станок давно стоит, неисправен. Моя задача его починить. Беру пассатижи, тестор, отвёртку и иду обследовать чудо техники.

                    Раскладываю то, что осталось от техдокументации 1970 года, в которой всё равно не разберусь. Отключаю рубильник, открываю электрошкаф и начинаю колдовать. Питание всем станкам цеха поступает от трёх трёхфазных шин: по одной стене, по другой и по центру. Отключив рубильник, я обесточил треть цеха. Приходит начальник цеха, майор с рожей красной, хоть прикуривай, и орёт на меня, что он-де снял рабочих с ночной смены, чтобы закончить план, а я мешаю производству. Подходит к рубильнику и включает его. Жаловаться некому. Мне приходится чинить станок под током. При первом же неправильном включении тумблера в электрошкафу у меня за спиной раздаётся нехороший треск и изоляция с одного из трёх кабелей, идущих от шин энергопитания к станку, стекает на бетонный пол. Вверх уходит только дымящаяся почерневшая медная рейка.

                    Как у опытного электрика с восьмидневным стажем у меня возникает вопрос: а почему не сработал предохранитель? А вот вся шина таки отключилась, и треть цеха опять стоит. Прибегает красный майор, опять орёт, даёт мне пощёчину, уходит. Я лезу проверять и обнаруживаю, что вместо всех трёх предохранителей на фазах – воткнуты алюминиевые ложки! Потом оказалось, что во всей цепи от станков аж до подстанции в контактные стойки воткнуты ложки. Единственные предохранители – в силовом щитке на самой шине, и один из них сгорел. Иду в подсобку, нахожу нужный предохранитель ПН-2 на 1000 Ампер, фарфоровый параллелепипед с контактными губками. Тащу длинную лестницу, залезаю на неё, вынимаю (под током!) из щита сгоревший ПН-2 и ставлю на его место новый. Сначала голыми руками втыкаю в правую, обесточенную контактную стойку одну губку предохранителя, а потом пассатижами пытаюсь воткнуть в левую – другую. Четырёхметровая лестница оказалась коротковата, и я, стоя на ней, орудую руками над головой. Это спасло моё лицо, а главное – глаза... Дальше что-то шандарахнуло и я очнулся уже на полу. Ручки моих пассатижей лежали у моих ног порознь, их губки – испарились!
                 
         
                    Фаза, в которой я менял предохранитель, была средняя, и заталкивая его в стойку, я приблизил губки пассатижей к нижней фазе настолько, что возникла электродуга. Мой напарник Лёха потом подсчитал, что она была в шестьсот раз мощнее электросварки.

                    Обе руки мои были обожжены по локоть, кожа на пальцах слезла. Я кинулся было к умывальнику, но остановился. Бежать в медсанчасть! Но до больнички – восемь ворот локалов и КПП промзоны. Везде надо останавливаться, чем-то нажимать на кнопки звонков и дожидаться разрешения. Ведь козёл на вахте открывает электрозамки, когда видит отряд в сопровождении ментов, или офицера, или нарядчика. Одиночный же зек должен объяснить по переговорному устройству цель прохода, а козёл, в свою очередь, спросить у ДПНК, открывать ему или нет. И вдруг все ворота, от цеховых и до больничных, сами распахиваются передо мной, как Сезам. Оказалось, начальник цеха успел позвонить на вахту. Я – бегом, хорошо ещё в обморок не упал.
             
         
                    На счастье, ведший приём санитар больнички, зк Скляр, на воле был пластическим хирургом. Он дал мне в зубы дощечку, велел смотреть в потолок и два часа обрабатывал мои руки. А за дверью ждал красномордый майор. Как только первичная обработка закончилась, он попросил лепилу выйти и очень ласково со мной говорил. О том, что он создаст мне все условия для лечения, на работу я буду ходить, а работать не буду пока руки не заживут, и об аварии ничего никому говорить не нужно.

                    Следующие шестнадцать дней меня прятали в середину строя, где я шёл с забинтованными по локоть руками, которые держал поднятыми над головой: так меньше болело. В подвале цеха мне дали комнату, где я весь день сидел на стуле. Ежедневно ходил на больничку к лепиле-хирургу, с которым мы подружились. С ним красномордый тоже договорился. Ни в журнале приёма, ни в других медицинских документах мой случай не значился.

                    Лепила Скляр приложил все усилия, чтобы следов ожогов не осталось. Что-то резал, что-то мазал, что-то стягивал, я держал в зубах дощечку, мычал и смотрел в потолок. Слава Б-гу, и кожа, и даже ногти – восстановились почти идеально.

                    Пока ходил «ханде хох», я начал кое-какую разведку разговорами: в карьере электрика я разочаровался...

                    Раз в два месяца в лагере была отоварка. Те, кто не имели нарушений дисциплины, могли заказать пачку маргарина, полкило барабулек, пятидесятиграммовую пачку «индюхи» (со слоником на этикетке), шариковую ручку, тетрадки, мыло, сигареты. Маргарин мне был нужен, чтобы раны заживали. Пачку чая я отдал бригадиру электриков. Барабульки, мыло и сигареты выменял у соседа на вторую «индюху», которую заслал в другой отряд бригадиру ОТК.

                    Через три недели, когда повязки сняли, меня перевели из электриков в контролёры ОТК в том же цехе редукторов. Так травма на производстве и две пачки чая повысили мой статус.
         
 
 

Оставить комментарий

мар. 21, 2017 01:21 pm Майсы от Абраши: 23. "Ребята, напишите мне письмо!"

     
                                             
Страшней, быть может, – только Страшный суд!
Письмо мне будет уцелевшей нитью,
Его, быть может, мне не отдадут,
Но всё равно, ребята, напишите!..

Владимир Высоцкий
                           
                 Про моего адвоката-гебэшника я ещё расскажу, здесь упомяну только, что польза от него хоть какая-то была. Дело в том, что подследственным в СИЗО (а я был таким в течение трёх месяцев в Лукьяновке) не полагается ни свиданок, ни дачек, ни переписки. Полная изоляция. Не сидевшим не понять... А адвокатов не шмонают. Мой приносил раз в две недели кусочек кошерного сыра (один slice в индивидуальной упаковке) или половинку белой шоколадки, и письмо от жены. Мы с ним сидели в кабинете для свиданий с адвокатом, где этот Плевако молча ждал, пока я прочитаю письмо, жуя сыр, и напишу ответ, забирал его и уходил. Как говорится, «бесер ви гурништ»...

                    А в конце мая приговор Подольского Нарсуда «вступил в законную силу» (власти этот момент оттягивали, чтобы я не попал под амнистию к 40-летию Победы), и в отношении меня перестали действовать запреты на рабочую камеру, общую свиданку (личная – только через полгода), передачу и переписку. Что под амнистию не попал, может и хорошо, ведь вчистую освобождала она только участников войны, которых я в тюрьмах и не видел, а первоходы до 3-х лет срока по амнистии направлялись на «химию», то есть в спецкомендатуры в Дарнице и Припяти. Понимаете, что с этими «химиками» было после Чернобыля? Ведь их никто не эвакуировал...
                         


                           
                 Первую «дачку» мне принесли сразу после утверждения приговора. В ней были шерстяные носки, репчатый лук и копчёная колбаса. К дачке прилагался написанный рукой жены перечень, где мне надо было расписаться в получении. Там значилось «Носки шерст., лук репч., колбаса копч.» Я расписался и отдал колбасу на общак. Каково же было моё огорчение, когда на общей свиданке я узнал, что колбаса была кошерной, что передали её с огромным трудом из Риги от рава Гершона Гуревича, и что в описи жена указала не «копч.», а «кош.», что означало не кошачья, а кошерная!..
                     
             
*          *          *
     
             

                    На киче главное – не сойти с ума. А предпосылок для этого куча. Нервы на взводе, неизвестность, бессильная злоба, беспредел ментов, беспредел зеков, физические и психологические испытания, оторванность от семьи, близких, своего малого и большого мира. А знаете почему, на мой взгляд одних тюрьма сломала, а других – нет? По-моему, самые мощные факторы – связь со Своим и связь со своими...

                    Я никогда не видел сломавшимися не просто верующих людей, а считающих Его – своим поводырём. И я никогда не видел сломавшимися людей, получавших много писем с воли.

                    Думаю, что люди, писавшие мне на зону, делали это просто по зову сердца, как нечто само собой разумеющееся, не боясь при этом неприятностей с властями. Они и сейчас, наверное, не знают, что именно им я обязан своей «непоехавшей крышей». А на неписавших у меня нет никаких обид, я бы и сам боялся, будь я снаружи, а не внутри...

                    А какую зависть это вызывало в бараке при раздаче писем! «Иванову! Петрову! Опять Абраше! И снова Абраше!..» Мама писала раз в неделю. Также раз в неделю посылала малявы Поля Грин из Тирасполя – она переписывала русскими буквами уроки идиша из «Советиш Геймланд». Жена отправляла корреспонденции ежедневно, в воскресенье дважды (за субботу), нумеруя послания, так что если одно терялось или задерживалось (а в спецчасти на перлюстрации письмо могло пролежать и неделю), то по номеру это было видно. На барак почту приносили дважды в неделю, и я получал сразу по четыре конверта.

                    Один раз написал мой друг Мойше, но его семья получила разрешение на выезд и они уехали. До сих пор я помню его эпистолу с выдержкой из Мидраша о Небесном Суде и об ангелах, сотворённых испытаниями, выпавшими на долю человека.

                    Один раз написал Довид Карпов. С его посланием связан интересный инцидент. Моя жена ставила на своих листках в правом верхнем углу еврейские буквы бейс-самех-далед, как это принято у евреев, но вокруг букв рисовала лепестки, стилизуя их под цветочек, и это ни у кого подозрений не вызывало. А у Довида – почерк «чертёжный», да и написал он в верхнем углу по-русски (логично: не по-русски на зону не пропустят) «С Б-жьей Помощью». Это заинтересовало не только лагерную спецчасть, но и оперчасть! Через две недели после прибытия письма на зону, оно было передано отрядному, капитану Онищенко, который вызвал меня к себе в кабинет и учинил допрос: кто, да зачем, да что за секта? Но, в отличие от гебэшников, Онищенко был и тупым, и незлобным.

                    А вскоре мы с ним нашли «общий язык». Володя Горбульский, гер-цедек из Киева, был очень хорошим мебельщиком. Он, через мою жену, передал Онищенко дефицитные мебельные гвозди, рейки и прочие ценные мелочи для Ленинской комнаты. После этого тот перестал замечать мою религиозность...

               

4 комментария - Оставить комментарий

мар. 19, 2017 01:48 am Майсы от Абраши: 22. "ПАХАН НА ЧАС"

       

           
                    Если вы думаете, что со всеми скелетами в моих шкафах вы выпили на брудершафт и со всеми тараканами в моей голове вы забили косячок, – то это большая ошибка.

                    Расскажу вам майсу, которую долго не хотел рассказывать. Дело было в Ивановской тюрьме. Я шел этапом ИТК16-Полтава-Харьков-Рязань-Ярославль-Иваново-неизвестнокуда уже четвёртый месяц. В тюремной робе, прохарях и с подорванным здоровьем. И неожиданно меня кидают в хату не к этапным каторжанам на пересылку, а в «осужденку», куда попадают из зала суда, причём большинство тут были до суда на воле, под подпиской. Зелень-фраера, короче. И оказываюсь я в этой хате паханом. Хотя по масти я в паханы совсем не гожусь, ведь я «мужик», ни с блатным миром, ни с администрацией контактов не имеющий.

                    Но на тюрьме блюдётся каторжанское старшинство. Здесь даже кружку чифиря пускают по кругу начиная с того, «кто больше страдал», то есть срок больший тянул или прошёл через БУР, ШИЗО или ментовские избиения. И если до этого дня я был всегда последний на пути чифирной замутки, то тут оказался первым... Пробыл я в Ивановской тюрьме две с небольшим недели и оставался всё это время паханом. Номинальным...

                    Публика здесь была безобидная: первоходы со свободы. Алкаш за кражу из магазина, чеченец за гоп-стоп, пара наркош, несколько бакланов (ст.206-хулиганка), фармазонщик-кидала и так далее, рыл двадцать пять. С чеченцем мы кентовались как два нацмена – он зверь, я жид. А был ещё Виталик, единственный на камеру интеллигент, с ним мы общались. Студент-медик, четверокурсник, ст. 153 «Частнопредпринимательская деятельность» и ст. 228 «Порнография». Его отец-моряк привёз из плавания редкий по тем временам видеомагнитофон и кассеты с фильмами. Виталик приглашал друзей на видеопросмотры. Иногда брал деньги, как в кинотеатре. Видимо, с кем-то не поделился. 153-я за денежные сборы. 228-я за фильм «Греческая смоковница». Ему ещё пытались впаять 74-ю «Пропаганда национальной розни» за фильм «Приключения раввина Якова» с Луи де Фюнесом... Виталик был начитанным мальчиком и очень неплохо рисовал, чем большую часть времени и занимался.

                    В хате практиковался обычай полного общака. То есть в общий котёл отдавалась не часть личной бациллы (съестного), а всё. Так здесь было заведено ещё до нас. Мне это было очень на руку: ведь я был голодранцем этапным, а «осужденным, приговор в отношении которых вступил в законную силу», полагалась килограммовая дачка из дома. И всё это богатство шло на общак! Правда, перечень продуктов, разрешённых к передаче, был невелик. Махорка (она не подпадала под общак), сахар, репчатый лук, копчёная колбаса, сало, масло, сухари и чай. Но зато каждый день одному-двоим приносили дачку. Цельный килограмм! Поделенный на двадцать пять рыл...

                    Целый час ежедневно внимание всей хаты было приковано к дубку (столу посередине камеры), где происходила аптекарски точная делёжка продуктов. Остро заточенным черенком ложки резались сало, колбаса, лук. Ниткой нарезалось масло. Сахар и чай раскладывались ровными кучками. Сидельцы с обоих ярусов шконок наблюдали за делёжкой каждого продукта в отдельности, и когда дербанщик говорил «готово!», кидались расхватывать этот продукт, клали его в свои кружки или пакетики, а потом ждали следущего.

                    Но вот незадача: каждый раз, когда зеки бросались за порциями и расбирали их, кому-то одному не хватало! Это было очень обидно и тому, кто оставался без доли, и тому, кто делил, ведь дербанил-то он правильно, и всем в камере было обидно, ведь, значит, в хате – крыса, зек, крадущий у своих!

                    В ажиотаже никто не мог заметить, кто же мухлюет и успевает цапнуть две. И так раз за разом.

                    Однажды приносится в камеру очередная дачка. Копчёная колбаса, сало, сахар-рафинад и барабульки (карамельные конфеты без обёртки). Делят барабульки – один в пролёте. Делят сахар – опять одному не хватило. А надо вам сказать, что дербанят в нашей хате так. Двадцать пять сидельцев. Сахар делится на двадцать семь порций, барабульки на двадцать шесть, колбаса на двадцать четыре и сало на двадцать три. Догоняете интегральное исчисление, ботаники?

                    Правильно – всё по-чесноку! Абраша не ест ни сала, ни колбасы и берёт за это лишний кусок рафинада и лишнюю барабульку. Чеченец не ест сала, но ест колбасу. Лишний сахар. В большой семье не щёлкай клювом!

                    Дальше режут сало – кому-то опять облом. И тут зверь, стоящий у нычки, тихонько манит меня пальцем. Я спрыгиваю с пальмы и подхожу к Зауру. Он, оказывается, пока гяуры разбирали сало, успел засечь того, кто схватил две порции. А теперь будут дербанить колбасу, и он просит меня занять его наблюдательный пост и быть вторым свидетелем.

                    Когда весь хипеш стих, Заур выходит в центр и кидает предъяву. Я подтверждаю. Два сидельца берут подозреваемого и выводят его к дубку. Два других кладут на дубок его кешер и матрасовку. Она набита жратвой. Всё краденное за целую неделю: барабульки вперемешку с луком, сахаром и маслом...

                    Опа! До сих пор моё паханство было чисто номинальным, а теперь вся хата поворачивается ко мне. Я должен вынести приговор...
                 
*             *             *

                    Мне тут же представляется страшная сцена в нашем бараке на шестнадцатой зоне. Свидетелем её я не был, работая в тот день вторую смену подряд, но слышал столько описаний очевидцев, видел столько ещё не отмытой крови в соседнем с моим «купэ», что экзекуция стояла перед моими глазами.

                    У зека в тумбочке осталось полбанки джема с отоварки. Другой бедолага этот джем стырил и съел, даже не весь, а половину. Когда его поймали, то посадили на табурет, держа за руки, собрали все табуреты по бараку и раскалывали их по одному у него на голове, пока он не потерял сознание. А случилось это не скоро. Двадцать семь штук разбили... Потом его отнесли на больничку, где он и умер от обширного кровоизлияния в мозг. В отряде несколько человек посадили в ШИЗО, но на срок никого не раскрутили.

                    Крыс зеки ненавидят больше, чем верблюдов (стукачей), чушек (опустившихся) и козлов (активистов) вместе взятых. И не важно, что у меня в хате – зелень. Они уже терпят лишения, уже голодные, уже – сидельцы. А крыса украла у них у всех. Из общего. И эта крыса поймана. Накал страстей такой, что кончать её хотят прямо сейчас, а авторитет у меня здесь не такой, чтобы всей хате сказать «ша!» Я не вынесу приговор – тот же Заур его вынесет. Или все ударят по разу по очереди, вложив в удар всю свою любовь к крысе, - инвалидом останется, если выживет. Или шмякнут с размаху задницей на бетонный пол, - умрёт в страшных мучениях от смещения и разрывов внутренних органов. Или опустят, коллективно изнасиловав. Какой вариант вам бы на моём месте больше понравился? А ещё допросы в абвере, раскрутки, раскидки.

                    Я думаю несколько минут и зову к себе Виталика-«лепилу». Бери, говорю, тетрадный листок и рисуй крысу: шесть сантиметров высотой и тринадцать длиной. Дальше все всё поняли: стали жечь каблук ботинка, смешали сажу с сахаром и мочой, привязали иголку к карандашу. Виновник торжества не дёргался, был рад, что легко отделался. Накололи ему симпатичную крысу на правую руку: мордочкой она залезала на большой палец, а хвостиком – на мизинец. В камере ему больше ничего не сделали, даже ворованное оставили, только спать ему пришлось под шконкой. Ну а на этапе – другая жизнь... И ни разу я не сердобольный, я себя спасал. И хату.
     
             

4 комментария - Оставить комментарий

мар. 13, 2017 08:41 pm Майсы от Абраши: 21. "ЭТОТ БЕЗУМНЫЙ БЕЗУМНЫЙ БЕЗУМНЫЙ МИР."

                   
                         
                             
                     Одна из самых больших опасностей тюремного (лагерного) мира – взрывоопасность зеков.

                    Это трудно понять людям, там не бывавшим. В обычной жизни мы сталкиваемся с психами иногда. Человек нервный, взрывной, не адекватно реагирующий на безобидную шутку, вопрос, совет, патологически вспыльчивый – исключение. Мы довольно легко его «обтекаем», избегаем, расходимся с ним краями.
     
                    А теперь представьте, что психи – все вокруг вас, и вы – тоже! И это – не дурдом, где они – на таблетках и под наблюдением медперсонала. «А там не шутка, землячок, там всё же зона!»

                    Я не психолог и не перечислю всех причин этого феномена, но голод, страх, беспомощность, резкая ломка привычного уклада жизни и заразность психического состояния – очень сильные факторы. Добавьте к этому сложные правила тюремного ритуала, «понятия», «западло», лагерные табу, страх напороть косяков, дать слабину, законтачиться...


                            У зека нервы обнажённые. Я иногда даже не мог понять, с чего схлестнулись два сидельца. Результатом невинного вопроса бывали лужи крови, тяжкие телесные повреждения, допросы в абвере, пятнадцать суток ШИЗО.

                    Кто дежурный по камере? То есть кому подметать пол (дело было на Лукьяновке). Атлетического сложения зек Панфилов и аварец из Дербента сцепились на пятачке перед нычкой (дверью камеры). Кто-то тут же загородил глазок. Минуты две, яростно вцепившись в плечи друг друга, они вращались на пятачке. Потом аварец нанес молниеносный удар своим лбом в лоб Панфилова. От раздавшегося звука меня затошнило, а я не слабонервный... Руки расцепились, Панфилов протоптался по инерции ещё полкруга и рухнул на бетонный пол. В этот момент в дверь сунулся корпусной, но ему сказали: «Споткнулся земеля и упал...» В последующие дни подметал в хате Панфилов, звали его уже Машкой, и матрасовка его лежала свернутая у параши...
           
       
                    Другая история связана уже со мной. Обитатели карантинного барака использовались для работы в жилзоне. Уборка территории, вспахивание запретки, помощь на хмыре (по столовой). С медицинской точки зрения это было нелогично (если карантин, то как же столовая?), но зато помогало кумовьям сразу вычислить «отрицалово» – тех ,  кто вообще отказывается работать или даже просто ссучиваться, ведь вспахивание запретки – помощь ментам. Отказники для начала изолировались в ШИЗО, где их «ломали» или, если сломать не удавалось, этапировались на ТЗ (тюремное заключение).

                    Я был в группе карантинных, драивших плац перед хмырём. Когда под вечер мы закончили свою работу, то зашли в столовую, где после ужина убиралась другая группа заключённых нашего барака. Им за хорошую работу полагалась премиальная миска каши на всех. Нам же ничего не полагалось. Я сел на лавку за последний длинный стол, спиной к стене. Я до сих пор не изжил в себе эту зековскую привычку – в синагоге стараюсь занять место в последнем ряду, в ресторане сажусь спиной к стене – зек не бывает бывшим... Достал из кармана бумагу и карандаш и стал писать письмо жене.

                    Вот в амбразуре раздачи появляется премиальная миска, и работники хмыря торопятся получить по паре ложек из неё. А один из наших, тех, что скребли плац, по фамилии Волков, со всех ног, «шо лось по кукурузу», бросается тоже к амбразуре. Простоватый парень, севший за то, что скоммуниздил в колхозе телёнка. Пока наш лось добежал, миску поделили вчистую, да ему ничего и не светило, он ведь снаружи работал. А я, дурак, громко так, не отрываясь от письма, говорю: «Во Волчара, на халяву рванул и обломился!»

                    На длинных хмырёвских столах всё было убрано, остались только тяжёлые металлические миски с крупной солью. И вот этот Волков без страха и упрёка хватает миску с ближайшего стола и, сделав олимпийский замах, мечет её в меня, как фрисби. Я вам скажу, Мирон ваял «Дискобола» не с того бедолаги... Но меня спасла, слава Б-гу, хорошая реакция. Я ныряю головой в стол, миска попадает в стену точно там, где была моя голова, рикошетит от стены в окно и, отвечаю за базар, переламывает оконную раму! Есть же могучие дебилы в русских селеньях! На еврейские головы...

                    Потом был допрос в абвере (зоновской оперчасти), где я сказал, что писал письмо и не видел, кто кидал и в кого кидал.

                    А кончил Волков плохо. Месяца два спустя, мы же попали с ним в один отряд, нас вели колонной по шесть с хмыря на барак. В тот день во двор кухни завезли подгнившую картошку и сгрузили на землю. И одна картофелина откатилась от кучи, под ворота, мимо которых мы строем шли. Волков на один шаг вышел из строя, схватил картофелину и сунул в карман. Но прапорщик заметил. Дали голодранцу пятнадцать суток ШИЗО, а он там взял да повесился...
         

Оставить комментарий

мар. 7, 2017 01:33 pm Майсы от Абраши: 20. "ВЕЧЕРА НА ХУТОРЕ БЛИЗ ДИКАНЬКИ"

   
                                         

             
                                                                                       
                На зону я прибыл в июне. После трёхнедельного этапа с Лукьяновки через Харьковскую и Полтавскую пересылки. На хуторе ИТК-16 близ Диканьки чалилось под две тысячи сидельцев общего режима. Двадцать отрядов, по два отряда в бараке, каждый барак в отдельном локале, то есть огорожен четырёхметровой стеной с воротами на электрозамках. Вся жилзона поделена на шестнадцать локалов, в которых бараки, БУР (барак усиленного режима, по-новому ШИЗО-ПКТ), санчасть, столовая-клуб, вахта, карантин, спецчасть. За локальными воротами наблюдает с вахтенной вышки козёл (заключённый, работающий на администрацию). Он слышит что говорит в переговорное устройство мент или зек, нажимающий на кнопку у ворот, и решает, открывать ли их.

                    К началу восьмидесятых годов почти все зоны стали красными. Отрицалова, отказывающихся от работы, не осталось, их всех уже перевели на тюремное заключение. Носить косяк, то есть нашивку на лепень, означающую принадлежность к «общественной организации заключённых», стало не то что не «западло», но не каралось, как раньше. Даже косяк СПП (службы поддержки правопорядка) уже не означал приговора «козлу», хотя к честным арестантам такой заключённый принадлежать уже не мог, и на этапе с ним могли поквитаться. Нормальный мужик старался одеть нейтральный косяк, типа художественной самодеятельности. Чтобы и на УДО иметь шансы, и козлёночком не стать.

                    Новый этап сразу попадает в карантинный барак. Зеки, кто может, выходят посмотреть на новеньких, которых сначала строят на плацу, сквозь ворота своих локалов. Не только посмотреть знакомых, но просто увидеть тех, как они говорят, кто «еще срёт домашними пирожками». И разница таки была на лицо! Новоприбывшие сильно отличались от зоновских цветом лица. Те, что на зоне не первый месяц, имели серый цвет кожи, как старая картонная коробка. Это объединяло всех каторжан. И ещё – вялость движений, особый прищуреный взгляд, манера держать самокрутку так, чтобы скуривать её в ноль, чинаря не оставляя. И умение подолгу сидеть на корточках, опираясь на пятки. Это было общее и у блатных и у мужиков.
                                       


                    О чём бишь мы говорили? А, карантин! Построили нас на плацу, где нас приветствовал хозяин – полковник Хижняк. Он сообщил нам, что ему легче списать зека, чем шконку. Со шконкой – писанины больше...

                    Барачный быт предельно прост. Сто десять рыл в одной спальне. В три яруса. Двумя проходами. Между шконками – тумбочки, тоже в три яруса. В проходах – табуретки, одноярусные. Кроме спальни в бараке есть Ленинская комната, гальюн на пять очков, умывальня на восемь раковин, кабинет Начальника отряда и каптёрка, где хранятся наши вещи и хозяйничает бугор (завхоз барака).

                    Питание в лагере лучше, чем в тюрьме, но всё равно «глат-кошер». Разница в количестве картофелин на бак воды. Или капусты-свёклы, тоже помёрзшей. «Рыбий глаз» такой же, как на пересылках. Зато каши – хоть и без жира, но с сечкой. Короче, цинги на 16-той ИТК не было (всё-таки Полтавская область – не Магаданская), но дезинтерия косила каторжан нещадно.  Кровавым поносом мучались даже менты (и приходили, порой, к зекам лечиться чифирём). Мясные котлеты давали два раза в год: на Первое мая и на Седьмое ноября, и ко мне загодя приходили договариваться об обмене на пайку или две...
                       

                     
                    За десять дней карантина я понял кое-что о лагерном трудоустройстве. Большинство населения зоны плетут сетки. Или металлические «рабицы», или нитяные для овощей. Нитяные плетут вручную челноками. Это – кошмар. Норма очень высокая, за невыполнение – ШИЗО (штрафной изолятор). А многим приходится делать норму за себя и за блатарей. Выносят нитки и челноки из промзоны в жилзону, чтобы вязать по ночам, а это запрещено. Зеков шмонают на выходе и контрабандистов водворяют в ШИЗО. Некоторым удаётся, обмотав нитками тело под бельём, преодолеть вечерний шмон на выходе и плести свою норму ночью на бараке. А надо ещё умудриться обмануть утренний шмон на входе в промзону... Сетка-рабица ничем не лучше. Работа изнурительная, на горизонтальных валах, которые крутят вручную. Норма высокая. За невыполнение – лишение свиданки, отоварки, водворение в ШИЗО. Только что проволоку по полям собирать не приходится как в Египте...

                      Немного получше в восемнадцатом и девятнадцатом отрядах, которые работают в цехе редукторов, и в двадцатом, который делает «японские» складные зонтики. Но на редуктора берут заключённых с рабочими специальностями и шоферов-механиков (а их на зоне – до хрена – аварийщики), а на зонтиках, в основном – ювелиры, часовщики, ремонтники – рукастые, в общем.

                      Козлиная элита – нарядчики. Они ходят во всём новеньком, важные, с планшетами. Освобождаются по УДО и на этап не попадают. А если и попадают, то приезжают уже в целофановом пакете.

                      Есть ещё так называемые придурки. Это банщики, библиотекари, каптерщики, завклубом, бугры бараков, работники комнат свиданий, и прочие. Но они – назначенцы или абвера, или блатоты.

                      Раз нельзя стать придурком и боишься, как огня, производственной нормы – надо постараться устроиться полупридурком. Как? Тут я вспомнил, что у меня три курса института по специальности «Автоматика и Телемеханика»!

                      На лагерной вахте есть система сигнализации. А у неё – аварийная схема аккумуляторного питания. Те же танковые 24-вольтные батареи, но объединенные в хитрый контур. И зек, обслуживавший этот подвал, как раз откидывался. Меня послали к нему в ученики на несколько дней. Но я вовремя понял, что это, как раз, самая козлиная работа и есть – помогать вертухаям охранять каторжан! И дал задний ход.

                      И тут пришёл запрос из цеха редукторов на электрика. Я, конечно, такой же электрик, как полковник Хижняк – Махатма Ганди, но этот цех был меньшим злом, да и должность была полупридурковой, в моём представлении. К тому же Теоретические основы электротехники нам в МИИТе преподавали... Так я попал в восемнадцатый отряд и в цех редукторов.

                      А вот вечера на этом хуторе были необычными. Таких невероятно красивых закатов, как над божковской шестнадцатой зоной, я больше нигде не видел!

                           

Оставить комментарий

фев. 7, 2017 05:15 pm Майсы от Абраши: 19. "СПЕЦЭТАПОМ ИДЁТ ЭШЕЛОН..."

       

                   
                    Самая тяжёлая часть тюремного срока – этапы. Одна пятая моей отсидки пришлась на них.

                    Как ни омерзительна кича (тюрьма, КПЗ, зона), а сознание цепляется за четыре стены, всё нутро зека прикипает к «хате», распорядку дня, гротескному окружению, эфемерной предсказуемости событий. Странно звучит, но ты привыкаешь к сокамерникам, вертухаям, клопам, вшам и тухлой тюльке. И вдруг тебя лишают всего этого «комфорта».

                    Порой зек неделями ждёт этапа, пытаясь угадать, когда его «выдернут». А иногда этап подкрадывается незаметно. Кто-то знает, куда его должны этапировать, но для большинства станция назначения остаётся тайной за семью печатями до самого прибытия или даже позже. Многие боятся этапа и имеют для этого веские причины: кроме объективных трудностей, там сводятся счёты между зеками, исполняются приговоры блатного мира, да и беспредела хватает, ведь оперчасти здесь нет, да и пересекаемся мы часто на час-другой, а потом – нас раскидывают по разным воронкАм (автозакам) и боксам... А кто-то, наоборот, ждёт этапа как избавления, ведь это – путь на зону, где жизнь легче, чем на тюрьме. Но для всех это испытание, тут нужно как бы набрать воздуха в грудь и зажмуриться.

                    Начинается этап рано утром, когда левитан выкрикивает в кормушку твою фамилию «с вещами!». Обычно ты – в списке из нескольких имён. Вас выводят из камеры в коридор, ведут сдавать матрасовку-кружку-ложку. Затем вас ведут на сборку (в Лукьяновке её называли ещё «вокзал», в других тюрьмах – «привратка»). Это целый этаж одного из тюремных корпусов, состоящий из служебных помещений: комнат шмона, дактилоскопирования («игры на пианино»), фотографирования, кабинета врача, ДПНСИ (дежурного помощника начальника Следственного изолятора), и, конечно, боксов. Боксы – это камеры без окон, каменные мешки, мечта клаустрофоба. Они бывают большие, на десять-пятнадцать человек, или маленькие – на четверых, со скамейками или цементными выступами вдоль стен, или без оных, но напихать туда могут зеков как сельдь в бочки. Можно поджать ноги и не упасть – я пробовал. Даже если не курить, воздух через четверть часа кончается, можно биться в дверь, можно лишаться чувств, что некоторые и делают - те, что постарше или здоровьем послабее. А ведь среди арестантов есть и эпилептики, и сердечники (выносили готовеньких, знаем), и туберкулёзники (много!), и откровенные психи... Продержать в боксе могут от нескольких минут, до нескольких часов (легко!). Иногда к двери по часу никто и не подходит.

                    Через вокзал проходишь и по прибытии на тюрьму, и перед убытием. Я только в Лукьяновке его проходил раз шесть. Из боксов зеков выдёргивают на процедуры: шмонать, фотографировать, играть на пианино, в баню, на пострижку, на прожарку (одежду в вошебойку), на медосмотр, в спецчасть, просто в коридор на перекличку. Некоторые процедуры проводят не в ночь прибытия, а днём или неделей позже. Потом тебя запирают уже в другой бокс.
                   
 
             Тюремный шмон заслуживает отдельного рассказа. Если вы проходили таможню даже в махрово-советские времена, когда граница была «на замке» – выкиньте это из головы. Кешер вытряхивают на железный стол, вещи прощупывают сантиметр за сантиметром, подошвы ботинок ломают, извлекая из них супинаторы (из них ведь можно заточку сделать!). Отбирают всё, о чём ты и подумать не мог, что это запрещено. Забудь не только о ремнях и шнурках, забудь о лекарствах, средствах личной гигиены, фотографиях, записях, авторучках, большинстве продуктов питания, вообще обо всём, что может не понравиться сержанту или, наоборот, приглянуться прапору или лейтенанту. Зеков раздевают, заставляют голыми садиться на корточки. Как шмонают женщин, мне даже страшно представить. Рот осматривают с помощью стоматологического зеркала. Некоторым подозрительным дают слабительное и заставляют испражняться на металлическую сетку. Когда, откинувшись, я уезжал на ПМЖ, на шереметьевском таможенном досмотре я сказал инспектору, что проходил, в натуре, шмоны и покруче. Он посмотрел на меня, захлопнул мой чемодан и перешёл к следующему «изменнику родины».
                                                                       

                                                                                   
       
                    На вокзале могут покормить, в урочное для всей тюрьмы время, а могут и не... Но на этап дают сухой паёк на первые сутки, а это пятьсот грамм хлеба (если тюремную спецвыпечку можно так назвать), против тюремных двухсот пятидесяти, и одна селёдка (как правило, не тухлая!).

                    Заканчивается сборка по прибытии разводом по камерам, а перед убытием – выводом во внутренний двор для последней переклички и посадки в автозак.

                    Важная составляющая любого этапа – тотальная неизвестность для арестанта, куда его везут. Конвою строжайше запрещено вступать в разговоры со спецконтингентом, тем более отвечать на вопросы. Неизвестность – лучший способ психологического подавления. Сильнее побоев, унижений, голода и лишения сна. Но и сильное воспитание. Мы слишком привыкаем к предсказуемости жизни, ощущаем себя её хозяевами, просчитываем ходы вперёд. И вдруг бац! Жизнь бьёт обухом непредсказуемости по твоей умной голове. Ты даже не знаешь, где окажешься вечером, куда тебя гонят и зачем, не знаешь, от кого получишь следующий удар – от мента или зека, укус собаки или клопа, и тебе некому жаловаться и некого спросить. Этап – это «голус бсойх голус бсойх голус» - изгнание внутри изгнания внутри изгнания! Кошмарный сон, увиденый в кошмарном сне...
           

                    «Граждане бандиты! Шаг вправо, шаг влево – рассматривается как побег. Конвой стреляет без предупреждения!» Этот краткий инструктаж начальника конвоя ты выслушиваешь под лай овчарок, сидя на корточках, с руками за головой. Это не Америка, про право хранить молчание тебе не говорят, но ты печёнкой чувствуешь, что молчание – твой единственный шанс дожить этот день, не став инвалидом.

                    Конвойные команды формировались из «чурок» (да простят мне выходцы из Средней Азии этот жаргон). Русского языка почти не знают, но свирепы. При выгрузке из воронков надо громко считать каждого, при загрузке в столыпин (вагонзак) – тоже, при запуске в отсеки – снова. Перед нами загоняют малолеток. Киргиз кричит: «Первый мамлетка пашол, втарой мамлетка пашол,..., пятый мамлетка пашол, мамлетка пашол, мамлетка пашол...» Потом нас: «Четвёртый пашол, пятый пашол, и – пашол, и – пашол»... При загрузке, удар прикладом, как «здрасьте». Овчарки лаят у самого уха. Перемещение – «гусиным шагом», на корточках.

                    В столыпине, в той половине, что для спецконтингента (вторая половина – для конвоя), пять общих отсеков на семерых (забивают до четырнадцати) и три малых отсека на четверых (для женщин, малолеток, обиженных). Итого: в полвагона – до девяноста человек.
             
 
                    В каждом отсеке три яруса полок. Средний ярус – с откидной доской. Под нижними шконками – свой контингент: стукачи, петухи, чушки.

                    В столыпине проводишь порой не день и не два. Вагон стоит на запасных путях. Его подцепляют к пассажирским поездам за несколько часов до отправления и отцепляют через несколько часов после прибытия, часто для того, чтобы прицепить к другому составу. На разных станциях из вагонзака могут кого-то забрать, а кого-то добавить. У новичка можно спросить, что за станция такая, но он может и сам не знать...

                    На этапе идёт перманентная война между спецконтингентом и конвоем. Большую часть времени противоборствующие стороны разделены решётчатой стеной вдоль коридора. Ключи – у старшего караульной смены. От духоты, жажды или просто от нечего делать зеки начинают «байду» - буянить, переругиваться с конвойными, петь блатные песни. Вертухаи реагируют по-своему, у них – свои рычаги давления. Летом в столыпине очень жарко, зимой – очень холодно. Вентиляция и отопление – в ментовских руках. А тишина – в зековских.
         

                    Едем дальше. Сухой паёк – кислый хлеб и селёдка. А воду бак с краником прислоняется к решётке может принести только конвой. Если его разозлить, то воды можно ждать до смены караула. А меняется он через четыре часа.

                    Следующий этап войны это «вывод на оправку». Селёдку съели, воды напились, а ссать-то, извиняюсь, некуда! Если страсти накаляются, арестанты мочатся в «прохаря» (сапоги) и выливают всё под ноги конвойному. Менты это почему-то не любят. Они обязаны раз в четыре часа выводить зеков в туалет. По одному. И стоять у тебя за спиной, пока ты оправляешься. Вот тут и находится «тяжёлая артиллерия» конвоя в войне со спецконтингентом. При выводе можно строптивому каторжанину так навалять по почкам, что мочиться он уже будет кровью.

             А в чём «тяжёлая артиллерия» спецконтингента? В раскачке вагона. Сам этого аттракциона не видел, но рассказов наслушался, и видел, как менты боятся даже угрозы. Зеки, на «раз-два-взяли», начинают на полном ходу поезда раскачивать столыпин. Синхронно, в унисон, понемногу, потом сильнее и сильнее. Вертухаи ничего сделать не могут, а зеки уже в общем экстазе, им терять нечего. Никогда не слышал, чтобы поезд из-за этого сошёл с рельсов, но у всех присутствующих создаётся ощущение неминуемой катастрофы. Ещё чуть-чуть, и вагоны покатятся под откос! Чем сильнее раскачать, тем скорее вертухаи становятся шёлковыми. Сам гражданин начальник конвоя приползает по решётке, как паук по паутине, умолять «братишек» и «сыночков» образумиться и прекратить попытку массового самоубийства...
                                                                   
                                                     

                    А в остальном, прекрасная маркиза, этап живёт своей, этапной жизнью. Режутся нитками пайки. Режутся блатные в сику, в буру, в терц, в деберц. Каторжане ради того, чтобы замутить чифирю, демонстрируют чудеса изобретательности, нарушая при этом не только законы содержания под стражей, но и законы химии и термодинамики... Забиваются косяки непонятно откуда взявшимся «планом». Про мужеложство вы в моих майсах не прочитаете, это – к Губерману и другим. Даже партачки (татуировки) накалываются на этапе, хотя удобнее это делать в тюремной хате. Пишутся имена и срока на стенах, пишутся малявы в тюрьмы и на зоны, пишутся просто письма родным, иногда даже без надежды послать...

                    Зеки базланят и базарят. Обо всём на свете. О сроках, о порядках на разных зонах. Которые из них «красные» (где власть у мусаров), а которые – «чёрные» (где мазу держат блатари). О тюрьмах, конвоях, об удачных побегах (гон, конечно), о ворах и суках, о политике, о философии, о поэзии. А есть мастера «тиснуть роман», что пересказывают по памяти литературные произведения.

                    Фраера хвастаются подвигами. Вот тут надо быть начеку. Арестант, заходя в хату или находясь в отсеке столыпина, обязан назвать статью, по которой сел, но рассказывать о деле не обязан. Опытный зек никогда не станет этого делать, ведь вокруг могут быть кумовские. В боксе Лукьяновской тюрьмы со мной сидел молодой спортсмен-футболист, рассказывавший о кражах, которые они с приятелями совершали. Заткнись, идиот, сказали ему люди постарше. А теперь я понимаю, что он, скорее всего, был не идиот, а кумовская наседка.

                    А ещё на этапах происходит «подгон» и «прикид». Зеки обмениваются чем только могут. По-честному и по беспределу. На одном из ранних моих этапов, из Лукьяновки на «дурку», у меня так отобрали овчинный тулуп, в котором меня арестовали и за который я неоднократно дрался в камере на общем режиме. А в боксе убийца-полосатик приставил мне к боку пику, и тулуп тут же сменил владельца. И сменил их ещё несколько в течение часа. Полосатик за него получил от вертухая пакет плана (анаши). А в поздние мои этапы, на севере, я уже сам инициировал подобные обмены, по-чесноку, на равных. Я надеялся, что иду на расконвойку, поэтому менял свои зоновские прохоря, фофан, лепень и тёплые носки – на «вольнячие» шапку, туфли, брюки и рубашку.
                             

Все вещи на мне - с этапного прикида (кроме сына и котлов).
                   
 

1 комментарий - Оставить комментарий

фев. 4, 2017 10:24 pm Майсы от Абраши: 18. "ОСТОРОЖНО, ДВЕРИ ЗАКРЫВАЮТСЯ"

   


Вот за этой колонной я молился, только мусора вокруг были в штатском.
         
                  Тот первый раз, когда за тобой захлопывается тяжёлая дверь камеры – не забудешь никогда. Я не знаю, как ярко помнят женщины свой первый секс, парашютисты – свой первый прыжок, фронтовики – свой первый бой. Зато я точно знаю, как помнят мои «земляки» (зеки, сидельцы, каторжане) даже не первую ходку, а первый лязг замка за спиной и гулкое эхо «приплыли!»

                    Я сделал шаг внутрь камеры, в которой была температура около нуля, но я этого ещё не почувствовал, и запел хасидский нигун «Овину Малкейну». У меня нет логического объяснения. Может, это была моя реакция на шок, а может – молитва или декларация своей веры, скорее: и то, и другое, и третье.

                    Потом стал вспоминать события последних недель.

                    Мы с женой ждали первенца. Предположительная дата родов по мнению врачей – конец марта. На девятом месяце – не путешествуют. А жена хотела навестить родителей в Киеве до рождения ребёнка, потом ведь будет не до того. Значит ехать надо не позже середины февраля. Одну я её не отпущу, ехать надо вместе, да и мне хотелось в Киев – там друзья и дело есть важное: провести замеры миквы в синагоге, чтобы думать, как сделать её кошерной.

                    Был ещё один серьёзный повод для поездки. Родители жены и её младшая сестра начинали соблюдать. Они откошеровали кухню, начали соблюдать субботу, тесть (ему было 48) осенью приезжал к нам в Москву, и я организовал у нас на квартире его обрезание. Я, конечно, познакомил их с религиозными семьями в Киеве, но их было только три: Михлины, Бернштейны и гер-цедек Володя Горбульский. В-общем, им нужна была наша помощь и поддержка.

                    Хотя тесть мой был против нашей поездки. Незадолго до этого был арестован Иосиф Бернштейн. Тесть так и сказал по телефону: «У нас тут эпидемия гриппа. Иосиф заболел. Не приезжайте...» Но мы не послушались...

                    Жена оформила у себя на работе (в архиве проектного института) декретный отпуск. Я же взял в своём вычислительном центре отгулы за работу на овощной базе. И отправились мы «на недельку»...

                    Я побывал в синагоге, поговорил с зампредседателя общины Мильманом о микве. Про председателя Пикмана мне говорил реб Липа Мешойрер, что это стукач ещё со сталинских времён. Потом оказалось, что и Мильман ничем не хуже...

                    В синагоге уже шла продажа мацы, стояла очередь, сновали рабочие. Мильман велел открыть для меня подвал, где была миква. Стояла она пустая, без воды, и, судя по всему, ею уже многие годы не пользовались. Подвал был завален старыми сфорим (книгами). Они лежали грудами на подоконниках, сломаных скамьях и просто на полу. Он просил меня забрать хоть сколько-нибудь книг. А к замерам относился подозрительно. Что там этим религиозным хнякам ещё надо?

                    Шабос провели у родителей жены. Какое чудо, когда еврей возвращается «на круги своя»! А тем более – целая семья, один за другим. Сначала старшая дочь, которая до знакомства со мной знала, что есть Йом-Кипур, когда постятся, и что входя в синагогу надо покрывать голову. За несколько месяцев, прошедших с нашего знакомства до свадьбы, она познакомилась с десятком религиозных семей в Киеве и Москве, начала учить язык и соблюдать Тору. За ней потянулась тринадцатилетняя сестра, которая приняла это всё весьма серьёзно. Потом их папа с его очень еврейским складом ума и характера, и мама, которая пошла на большие жертвы, переведя кухню на кошерные рельсы. А это Киев, тут кухня – столица квартиры.

                    Утром в субботу я отправился в синагогу. С Сырца на Подол. Один. Был Шабос «Школим». В шуле молился скромненько, за колонной. В зале были два иностранца, по виду – израильтяне, в вязаных кипах. Я от них держался диаметрально-перпендикулярно. Как я уже говорил: «зугтеров больше, чем штендеров». Мне дали «Мафтира», то есть вызвали последним к чтению Торы и дали читать главу из Пророков, в данном случае: двенадцатую главу Второй Книги Царей. Когда свернули Свиток Торы, именно один из иностранцев подал мне книгу для чтения Афторы. Я прочитал, старался, и когда закончил, по обычаю, люди пожимали мне руку, говоря «яшер койах!». Первыми были, опять же, иностранцы. Я снова отошёл к себе за колонну. Но, как говорится в трактате Овойс: «Око зрит, Ухо внимает, и все деяния твои в Книгу записываются»...

                    В субботу я простыл и двое суток из дома не выходил. А в понедельник вечером пришлось. Тесть с тёщей были женаты двадцать лет, а начав соблюдать, решили сочетаться еврейским браком, и попросили меня быть их «месадер кидушин», то есть провести церемонию Хупы. Не буду врать, что я долго и нудно отказывался. Вообще не пытался. И мицва большая, и мне почётно. Но, кроме «месадер кидушин» и «молодых», нужен ещё и миньян, включая двух кошерных свидетелей. А где их в Киеве взять, да так, чтоб, по возможности, без стукачей?.. В городе четверо соблюдающих мужчин, один из них сидит, а один – женат на нееврейке. Но двое годятся в свидетели. Плюс, надо позвать всех преподавателей иврита и их еврейских учеников. Синагогальных стариков звать нельзя, это понятно. Но позвонить учителям иврита по телефону – это всё равно, что позвонить в Пятое Управление напрямую...

                    И вот Штирлиц отправляется на явочную квартиру.

                    Выйдя из дома на улице Шамрыло, я иду пешком вдоль Сырецкого парка до Дорогожитской, где беру такси. Называю таксисту не тот адрес, куда мне надо, а на два-три квартала в сторону. Конспирация. Иду два квартала пешком, поднимаюсь по лестнице, звоню в дверь. На вопрос «кто?» отвечаю: «Вам привет от тёти Цили» или что-то подобное. Прохожу в квартиру и, рассказывая о здоровье тёти, пишу на бумажке: «Завтра в три часа нужен миньян для Хупы. Скольких можешь привести?». Потом пишу адрес и – «Алекс Юстасу» – иду к следующему активисту. Снова пешком-такси-пешком, тётя Циля, только без радистки Кэт. И не зная, как я близок к провалу... И так – шесть или семь визитов за вечер.

                    Мне потом на допросах зачитывали оперативные рапорты этих таксистов: «Посадил объект в 17:32 у кафе «Хвылинка» на Дорогожитской улице. Отвёз на улицу Героев Сталинграда, 15. Объект вышел из машины в 17:51 и пошёл пешком до Оболонской набережной, 75, где в 18:12 зашёл в подъезд номер 3, откуда вышел в 18:25» и так далее... «Кто заказывал такси до Дубровки?»

                 Теперь представьте, что обо мне думали опера Пятого Управления, «борцы с идеологическими диверсиями»? Приехал молодой эмиссар из Москвы. Засветился в синагоге, где обменялся рукопожатиями и кодовыми фразами с израильтянами. Что ещё про меня стуканули Пикман с Мильманом – неизвестно. В понедельник вечером объехал на такси всех сионистских и религиозных активистов Киева, о чём говорил – непонятно. Что-то будет...
         

     

                    Во вторник 19-го утром я отправился на Подол в синагогу. Помолился, зашёл ещё раз к Мильману поговорить «за микву» и в начале десятого пошёл на выход. Как пишут в романах, ничто не предвещало беды... В воротах меня с двух сторон подхватили два здоровых мужика и ловко закинули в поджидавшую белую волгу с номерами серии КИА. Машина рванула с места, и только после этого у меня потребовали документы.

                    Привезли меня на Владимирскую. Два гебэшных опера в комнате для допросов. Зачем приехал в Киев? Кто такие те два иностранца в субботу? О чём говорили у бимы? Что за книгу они мне передали? Где эта книга? Куда ездил в понедельник? Зачем?

                    Должен вам сказать, что при всей моей вовлечённости в еврейское подполье я и в кошмарном сне не мог увидеть себя в тюрьме. Я верил в два мифа, разоблачением которых и был мой арест. Первый – что такую мелкую сошку, как я, не сажают. Есть рыба покрупнее меня. Те, чьи имена звучат по «голосам», те, кто подписывают письма протеста, ежедневно встречаются с иностранцами, организуют съезды учителей иврита, «дибуры», распределяет помощь из-за бугра, которую я даже и не получал... Второй – что прежде, чем посадить, с «объектом» проводят беседы, предупреждают, угрожают... Неверно, садись, два!

                    Ещё одна тема, которой я боюсь касаться, но надо. Мы, конечно, шутили, что если трое рассказывают друг другу политические анекдоты, то один из них точно стукач. Но в то, что это действительно так, мы не хотели верить. Мы же знали своих друзей, мы все были хорошими, интеллигентными, порядочными, добрыми ребятами. Мы все выросли в хороших семьях, на хорошей литературе и верили своим друзьям как себе.

                      Вы не задумывались, почему тюремный принцип гласит «не верь, не бойся, не проси»? Потому, что это – та филейная часть, за которую тебя берут опера. Мы боялись – исключения из института, призыва в армию, увольнения с работы, неприятностей у наших близких, нападения «хулиганов», госпитализации в психбольницу, ареста и многих больших и меньших проблем. Мы просили у «млухи» (государства) – поступления в институт, разрешения на выезд, устройства на хорошую работу, в аспирантуру, освобождения от армии, возможности спокойно жить и спокойно спать по ночам. И мы верили этой «млухе», что если мы будем паиньками, будем играть по их правилам, не будем «переступать черту», не будем «ложиться на краю», то серый волк укусит за бочок других деток, а нас не тронет.

                    Вы не представляете, какой процент наших с вами друзей, своих «в доску», родных и близких... Не представляете – и правильно делаете. И не надо! Люди боялись, просили и верили. С ними проводили дружеские беседы «по душам». В кабинетах деканата, отдела кадров, военкомата, первого отдела, комитета комсомола, начальника отдела милиции. С добрыми интеллигентными идеалистами говорили профессионалы в штатском, психологи без страха и упрёка. Пугали, обещали, «оперативно разрабатывали», брали подписку о неразглашении. Много ли было таких, кто мог резко отказаться, противопоставить себя системе? И не на словах, на кухне с друзьями, с фигой в кармане, а здесь – у ректора, который вежливо вышел, предоставив свой кабинет в распоряжение «Петра Алексеевича». И быть за это исключённым, уволенным, неутверждённым. Не много. И человек становился сексотом, получал оперативный псевдоним, еженедельно писал отчёты «источник сообщает». А вы «верили ему, как родному»... Но сам человек тоже мучается. Те же интеллигентские комплексы, не давшие ему сказать чекисту «нет», заставляют его рефлексировать, мучиться из-за своего согласия, чувствовать себя предателем. Он ищет способа соскочить с крючка, ищет кому излить душу, посоветоваться, а данная подписка и страх перед всесильной «млухой» не оставляет ему такого шанса.

                    После моего освобождения несколько человек, решив, что раз я сидел, то мне можно довериться, исповедались мне в своём «сотрудничестве». Это кроме того, что меня и самого пытались вербовать ещё за три года до ареста, сразу после подачи документов на выезд. Да и во время многочасовых допросов на Владимирской, в Лукьяновке, на зоне я мог кое-что сложить в уме... Но одну такую исповедь мне пришлось выслушать незадолго до ареста.

                    У моей жены была в Киеве подруга, бывшая одноклассница Наташа. Отец Наташи, армянин, был «немножечко диссидентом», держал дома Солженицына и других запрещённых авторов, давал их почитать друзьям. Пятое управление им заинтересовалось и решило провести «вербовочную разработку» его дочери Наташи. Ту вызвали в деканат, где друг в штатском объяснил ей перспективы исключения из института и как это добьёт её больную мать. И она дала согласие. Куратор назвался Петром Алексеевичем, дал свой телефон и уже в покое не оставлял. А она мучилась, вынужденая стучать на своего родного папу и его друзей. И тут в Киев приезжает её подруга со своим религиозным мужем (это было не в последний мой приезд, а несколькими месяцами или даже годом раньше). Наташа просит подругу устроить ей встречу со мной. Мы говорили больше часа, девушка просила совета, как соскочить с крючка. Что я мог ей посоветовать после того, как она дала подписку? Кроме того, что отказываться надо по-любому, иначе потом ты себе всю печень склюёшь, ведь с этим придётся жить! Но какой хрен меня дёрнул взять у неё телефон этого Петра Алексеевича, да ещё и записать его в свою адресную книжку?! Она вообще была у меня находкой для шпиона. Имена я, конечно, шифровал, но адреса и телефоны у меня были всех еврейских активистов Киева, Одессы и других городов-героев.

                    Был ли мой арест спланирован заранее? Не знаю. Скорее всего, это была акция киевской Пятёрки (Пятого Управления). Возможно, они хотели меня прощупать, узнать от меня побольше, попытаться завербовать. В какой момент у них созрело решение меня посадить? После моего отказа сотрудничать? Ответ у меня был простой: мне религия не позволяет. А в этих вопросах я был упёртый. После пролистывания моей записной книжки? Она, конечно, произвела на гебэшников впечатление, это я видел по их лицам, особенно имя и телефон Петра Алексеевича. Я даже подозреваю, что один из них им и был. По крайней мере, именно с книжкой в руках опер вышел из кабинета, чтобы вернуться со своим начальником, который и сообщил мне, что я отправляюсь «к хозяину» (то есть в тюрьму). Как говорится, был бы человек, а статья найдётся.

                    Сначала они решили провести обыск у меня дома и найти антисоветскую литературу. Я сказал, что давно не храню дома ничего незаконного. А мы найдем! У Саши Холмянского они уже «нашли» пистолет «Вальтер» и патроны к нему, а у Юлика Эдельштейна во время обыска «обнаружили» наркотики. Однако я «забыл» свой московский адрес. Не думаю, что для них моя забывчивость создала проблему, но жили мы с женой на съёмной квартире, а не по месту прописки. Кроме того, как я понимаю сейчас, у киевской Пятёрки с коллегами в Москве были сложные взаимоотношения в те времена, и выяснять мой адрес и согласовывать обыск с ними они не захотели.

                    Интересно, что после суда надо мной в газете «Вечерний Киев» выходит большая статья о моём деле «Кража с молитвой». Там я называюсь главарём банды, сплавляющей культурные ценности за рубеж. В статье сообщаются имена некоторых членов банды, разумеется – религиозных евреев, у которых сразу после выхода номера проводятся обыски, то есть статья в газете использовалась как повод для проведения обысков у киевских отказников. Но кроме того, там с сарказмом говорится, что я, программист по специальности, человек, работающий с цифрами и техническими данными, забыл свой московский адрес...

                    Дальше у гебэшников возникает идея объявить четыре книги, лежавшие в моём портфеле вместе с талесом и тфилин, краденными из киевской синагоги. Интересно, что на самом деле книги были из разных синагог – рижской, московской и марьинорощинской – но не из киевской. Посылают машину за Пикманом и Мильманом, чтобы они подтвердили факт кражи. Тех долго уговаривать не приходится. Знакомясь с материалами следственного дела перед судом (обязательная процедура по советскому УПК) я, кроме свидетельских показаний Пикмана и Мильмана, обнаруживаю в деле два анонимных доноса, написаных на тетрадных листах старческим почерком, датированых прошлыми месяцами  и начинающихся (оба!) со слов «Гражданин начальник!» Один донос сообщает о систематических кражах книг из синагоги, а другой указывает на меня как на исполнителя этих краж. А я ведь приехал в Киев на прошлой неделе впервые за восемь месяцев... Анонимные доносы юридической силы не имеют, зато они закрывают процессуальную неувязочку – как это я был арестован за кражу, за несколько часов до сообщения об этой краже?

                    После этого мне снова делается ненавязчивое предложение о сотрудничестве в обмен на закрытие уголовного дела и освобождение, с дружеским пояснением, что получу я восемь лет, и когда выйду на свободу больной и искалеченый, моей жене уже будет двадцать восемь. Любители арифметики и предсказаний не знали, что когда через два года я выйду на свободу, их, всех троих, уже не будет в живых, они погибнут на пароходе «Адмирал Нахимов». А когда моей жене исполнится двадцать восемь лет, уже не будет государства, безопасность которого они так рьяно охраняли от моих посягательств.

                    В тот год февраль в Киеве был очень морозным. В подвале здания было четыре камеры. Неотапливымые. Последняя, четвёртая называлась «холодильник». Туда меня и поместили на ночь, до следующего допроса под утро.

                    Строго говоря, это была даже не камера, а бокс. Ни нар, ни шконок там не было, а был топчан или выступ из стены для сидения. На него я и лёг. Когда я проснулся, обнаружил, что мои коленки, вернее, брюки на коленках примёрзли к топчану. Самого меня спас овчиный тулуп, в котором я был в момент ареста и который у меня, слава Б-гу, не отобрали.

                    Моя жена и её родители ничего не знали обо мне с момента моего ухода утром в шул. Они готовили еду на свадьбу. К трём часам собрались гости. Меня нет. Жених и невеста готовы, миньян почти собрался – Месадер-кидушин нет! Только поздним вечером им позвонили и сообщили, что я арестован.

                    Надо сказать, что хосон-кало (жених и невеста) ждали с Хупой два года, потому что принципиально решили, что Месадер-кидушин у них буду именно я. «Лой махмицин эс аМицво!» - не «заквашивают» Мицву, писал я им, но переспорить их не удалось. Свадьба была у нас дома в Москве после моего освобождения и одним из свидетелей был отец нынешнего московского раввина Гольдшмидта, реб Шломо.
     
         
           

1 комментарий - Оставить комментарий

янв. 24, 2017 12:11 pm Майсы от Абраши: 17. "СТАНЦИЯ РЯЗАНЬ"

                 

           
       
          Рязанская тюрьма, бывшая расстрельная тюрьма НКВД, – один из старых тюремных замков России – была построена в 1824 году. И, видимо, не перестраивалась с тех пор. Транзитные камеры (пересылка) расположены в подвале. Эта кича уникальна своей «комфортабельностью», особенно в подвальном этаже. Может, раньше здесь и расстреливали?


                                                                                             
          Камеры рязанской пересылки – это классические казематы. Без окон и без какой бы то ни было вентиляции. Единственным отверстием этого каменного мешка является входная дверь в нише полутарометровой стены. Свод потолка – ровно в человеческий рост в центре камеры – снижается к боковым стенам до высоты локтя. И той же высоты (30 см) – две одноярусные нары вдоль боковых стен, по шесть лежачих мест каждая. То есть, камера – на двенадцать человек (извиняюсь, не человек, а осужденных). Когда лежишь, твоя голова упирается в потолок, а ноги свисают в проход. Но это не страшно, к плацкарту мы все привыкшие. В центре камеры "дубок" (стол) на двенадцать человек со скамьями. Деревянные доски в железной раме, ножки утоплены в цементный пол. Классика жанра. В углу слева от двери "дальняк", дырка в полу, а справа – «телевизор», железные ячейки, куда зек может поставить свою кружку-ложку и прочие личные богатства (чеснок, сахар, чай, махорка, зубной порошок), если они у него ещё имеются. Сигареты иметь нельзя, зубную пасту тоже, бацилле, то есть хавчику, взяться неоткуда – галимый этап. На потолке по центру хаты – люминисцентная лампа в две трубки. Свет не гасится ни днём, ни ночью. Узнать время можно только задав вопрос коридорному через дверь. Говорят, за сто пятьдесят лет, что тюрьма стоит, он раза четыре ответил.
                                               
           
                                     
                                                                                 
          Днём, правда, можно угадывать время по открывающейся кормушке. В шесть утра приносят кипяток (не всегда горячий). Потом пайку: 250 грамм хлеба спецвыпечки и 15 грамм сахара. Тюремный хлеб кислый и вязкий. Если сжать его в кулаке, из него течёт вода, а если положить на ночь на подоконник и потом раскрошить, половина крошек окажутся древесными опилками. Гастрит – через полгода, кто сидит больше трёх лет – поголовно язвенники. На зоне пайка 450 грамм, но этапные – иждивенцы, не работают. В восемь завтрак – клейстер из сечки. В девять кого-то выдернут на этап. Опытные сидельцы знают, по каким дням недели куда этапы. В два часа обед – суп. Супа на тюрьме (а зеки говорят «на тюрьме», а не «в») три: «картофельное пюре», «щи» и уха «рыбий глаз». Картофельное пюре – это когда в большой бак воды кидаются две картофелины и варятся часа три, до полного растворения. Если картошка была гнилая, то вода ещё и сладенькая немножко... Щи – это когда на армейских складах помёрзла капуста, её перевозят в тюрьму, где свой чёрный цвет она не теряет даже при длительной варке... Уха – это когда рыбу разворовали менты и баландёры (а их зеки любят ещё больше, чем ментов, они ж свои, арестанты, не дай Б-г им попасть за провинность в общую камеру), и остались от рыбки хребетики и головы. Костная ткань, как и в случае с картошкой, разваривается до молекулярного уровня, а в ухе плавают чёрные глазки и смотрят на зеков с немым укором. В семь часов – ужин. Макароны? Хрена лысого! Фирменное блюдо советских тюрем и лагерей – тюлька.


                                                 
                         
          На ужин на камеру даётся миска тюльки. Одна на всех. Впрочем, не на всех. Те, кто на тюрьме меньше трёх суток, от запаха тухлой рыбы вжимаются в угол, как гимназистка в борделе. Амбре такое, что мама не горюй! В бытность раввином Каунаса пришлось мне обмывать умершего в помещении морга. А на той неделе случились сильные морозы, что в Литве редкость. И много на улицах города замёрзло насмерть бомжей, ни про кого не будь сказано. Пришлось их складывать поперёк коридора, холодильников не хватило. И за следующие два дня не смогли развезти тела по другим моргам. Так вот, после тюремной рыбы мне каунасский морг был не страшен.

                    А те, кто уже три дня поголодал, бросаются на тюльку, как на амбразуру. Но есть её надо культурно, брать из миски больше одной рыбки за раз – западло. И у зеков вырабатывается навык поглощения тюльки максимально быстро с минимумом движений. Слушайте и запоминайте! Лёгким движением руки из миски выхватывается рыбка (а они размером три-пять сантиметров) ухваченая большим и указательным пальцами за хвостик. Сделав небольшой размах вы ударяете тюлькой резко о самый край стола так, что голова вместе с кишками отлетает в сторону, а вы обратным движением направляете рыбку себе в рот, не забыв откусить её от хвостика, который остаётся у вас в пальчиках. На весь цикл уходит не более двух секунд. Направляя руку за следующей рыбкой в миску, вы на лету сбрасываете хвостик (шнырь потом уберёт хвостики, головки и кишочки). Ловкость рук и никакого западла!

                    Попал в рязанскую тюрьму я в середине декабря этапом с Харькова и провёл там две недели. С привратки (она же сборка, или вокзал) нас, тринадцать человек, привели в камеру поздно ночью. По тюремному этикету, войдя в хату, надо спросить, куда можно бросить кости (то есть приземлиться, лечь). Мы вошли, а кости-то бросать некуда! Камера на двенадцать мест, а в ней уже – двадцать три каторжанина. Кто лежит на нарах, а кто сидит за столом. И нас тринадцать... Как там картина Репина-то называлась? Шесть первых суток из четырнадцати проведённых там я вместе с другими бедолагами сидел по ночам за столом. Днём несколько часиков удавалось полежать. Ноги к концу недели распухли. Потом кого-то забрали на этап, мне удалось получить лежачее место, но на нарах спали двадцать четыре вместо двенадцати, и переворачиваться на другой бок приходилось по команде... А сидя за столом уже спали новые пришедшие с этапа.

                    И это ещё не всё! Самый цимес начинался, когда в камере курили. Тридцать пять паровозов и я – единственный некурящий!Сигареты в тюрьме запрещены, их отбирают на шмоне в привратке. Курят зеки махорку, а русская махорка – не для слабонервных. Это когда она есть! Когда кончается махорка и начинается голяк, все с нетерпением ждут нового этапа, чтобы раскулачить их на курево. А если этапа долго нет, то в дело пускается веник. Если вы не курили веник и не присутствовали при его курении – вы ничегошеньки о жизни не знаете! Причём веник потрошат и измельчают целиком, включая даже вату в стеблях. А на рязанской пересылке, как я уже сказал, вентиляция нулевая. Газенваген. Днем ещё туда-суда, то кормушку откроют для хмыря, то шмон устроят, то приведут-заберут кого-нибудь. А ночью? Тридцать пять каторжан курнули в каземате пять с половиной на пять с половиной с низким сводчатым потолком, а ведь они курят одновременно – стадный инстинкт, и «топор вешать можно» - это слабое выражение. Лампы на потолке не видно, только направление, в котором она была. Видимость – ноль, курю по приборам...

                    Не только я, они сами задыхались. Пробовали ввести норму, квоты на парниковай эффект. Какое там! Помню, когда у меня уже было лежачее место, а народу в хате меньше не стало, было нам по ночам худо. Думают сидельцы, что делать. Просить вертухая открыть кормушку уже пытались. Не положено!

                    В люминисцентной лампе есть стартёр, если его вынуть, лампа гаснет. Если в тюремной камере погас свет – это ЧП. Коридорный по инструкции сначала вызывает опергруппу, ведь отсутствие света может означать криминальную ситуацию – драка, убийство, побег.

                    В полночь тюремный корпус оглашается топотом копыт. Бежит стадо оперов в сапогах, с дубинками, с деревянными молотками «анальгин». Мы все накрываемся с головой, спим. Кто-то как пить дать получит дубинкой по почкам – но каждый надеется, что это будет не он. Абвер (так на фене называется оперчасть) врывается в хату, освещая её фонариками. «Встать! Всем на выход! Построиться в коридоре!» Хорошо ещё – без овчарок (с овчарками было в новогоднюю ночь)...

                    Отыгравшись на сонных зеках, абверовцы вызывают тюремного электрика. Этого осужденного из хозобслуги будят посреди ночи, он берёт свой ящик и прётся к нам в подвальный этаж. Дверь в камеру опять открывают. Пока сонный электрик обнаружит отсутствие стартёра, пока найдёт ему замену, а ему для этого иногда надо идти к себе в каптёрку, проходит время. Лампа починена, нычка закрыта. Можно поспать. Часа через три-четыре перевернулись на другой бок, кто-то встал покурить, и пошло-поехало по новой. Эта песня хороша, начинай сначала... Снова «...Мы бредим от удушья. Спасите наши души!» Второй раз стартёр не вынешь – это моветон. Но голь на выдумки хитра.

                    Из солдатского одеяла, если оно есть, вытягиваются несколько крепких ниток. Нет одеяла – распускается на нитки полотенце. Из ниток сплетается бечёвка (не та, которая профура, а та, что - шпагат). Длиной метра четыре. Один её конец крепится к кормушке, а другой держит кто-то лежащий на наре. Бечева должна быть крепкой и натягивается она сильно, как струна. Дальше тряпкой, смоченной в воде, водят по этой струне туда-сюда. Звук резонирует в полой кормушке, и коридорный слышит ножёвку, пилящюю металл. Он в панике кидается к глазку, а в камере все спят, свет горит, и никто никуда не идёт... Лежат даже те, кому места не было лечь. Как только старшина отходит от глазка, звук возобновляется! Надо сказать, что по инструкции коридорный дверь сам открыть не может. Он вызывает корпусного, а тот, в свою очередь – Абвер.

                    Усталость забыта, колышется чад. И снова копыта, как сердце стучат! Во второй раз, понятное дело, стучат не только копыта, но и «анальгины» по почкам выволакиваемых в коридор зеков. Зато потом этими же «анальгинами» абверовцы простукивают каждый дюйм нашей хаты, пока мы стоим, шатаясь, в коридоре, как мыслящий тростник. А чад уже не колышется...

                    Часа через два после возвращения на нары мы тихонько в дверь: «Командир, кормушку открой на пять минут!» И он открывает, сердобольный, хоть и не положено...

                    Покидал я эту тихую обитель в канун нового года. Вечером. Когда менты злые, у них на уме «Голубой огонёк» и наркомовские грамм семьсот. А во внутреннем дворике – четыре воронка на этап и мы, восемьдесят бандитов, руки за спину, да с кешерами. Так эти волки позорные спустили на нас овчарок, для ускорения погрузки. Короче: хороший мент, это – знаете какой мент...

                    P.S. Десять лет спустя. Году в 95-м приехал я в Москву набрать новых ребят в свою маленькую ешиву в славном городе Кингстоне. И остановился на квартире родителей одного ученика. А сами хозяева жили на даче, и отца я видел только на фотографии. Однажды вечером открывается дверь и заходит пожилой человек с фотографии. Проходит на кухню, здоровается и выкладывает на стол пол-буханки чёрного хлеба и мешочек с тюлькой. Моет её под краном, кладёт в миску, садится к столу и берёт одну рыбёшку за хвостик... Я тоже подсаживаюсь и говорю: «Арон Савельич, где ж вы чалились?» Он поднимает на меня глаза и, ни слова не говоря, выходит из квартиры. А тогда, если вы помните, ларьки круглосуточные были на каждом углу. Возвращается Арон Савельевич через пять минут с двумя пузырями водки. И всю ночь он мне – про мордовские лагеря, а я ему про украинские. А сын его даже не знал, что отец сидел...


                                   

1 комментарий - Оставить комментарий

янв. 22, 2017 03:28 pm Майсы от Абраши: "Вступление"



                    В феврале исполняется 30 лет моего «звонка» (освобождения из «мест»). Первые лет двадцать я старался вообще не вспоминать о жизни за «запреткой», хотя, безусловно, эти годы наложили на меня значительный отпечаток. Опыт выживания, умение видеть людей, какой-то зековский нюх и многое другое, отличающее людей, даже пару лет проведших на этом минном Поле Чудес, вошли в мои кровь и ливер навечно. Я даже в анкете при приёме на работу указывал свой срок в графе «образование» - перед названиями ешив. Огромное влияние «кичи» я признавал, но историй из жизни там не вспоминал и анекдотов не рассказывал. Следствием этой добровольной «амнезии» стало то, что воспоминания мои – вспышкообразные, а имён по большей части я не помню совсем. Но имена можно заменить, эпизоды вразброс – может так и лучше...

                    Только в последние годы стали всплывать эти «гештальты из Зазеркалья», появилась возможность спокойно вспоминать, рассказывать и даже что-то записать. И слава Б-гу.

                    Я родился в стандартной интеллигентной семье и прошел путь от стандартного (в моём понимании) советского ребёнка до стандартного (опять же, в моём понимании) еврея. И зарисовки эти охватывают период не только тюремный, но и предшествующий с последующим.


                                                                   

Оставить комментарий

янв. 19, 2017 02:23 pm Майсы от Абраши: 16. "ТРИ БРИСА" Часть 3


                    Мой третий сын родился уже в Америке. Моэлем на его Брисе был реб Гершл Вайс, кирьясйоэльский шойхет, сандаком я пригласил рава Довида Смита из Лондона, бывшего в то время Главным раввином Литвы. После обрезания все сели за столы для трапезы. Среди гостей , половину из которых составляли мои русскоязычные друзья и родственники, был мой сосед Исроэль-Довид Вайс, хозяин фирмы «Меадрин». Он родился в Венгрии и ни слова по-русски не знал.

                    Гости поели жареной курочки, кто-то сказал Двар-Тойро, сделали лехаим и запели приличествующие случаю песни. И вдруг Исроэль-Довид запевает красивым баритоном «Расцветали яблони и груши...». И не просто запевает, а исполняет на глазах у изумлённой публики все четыре куплета, которые мы, бывшие октябрята, пионеры и призывники, с детства знаем, плюс ещё пятый – которого мы не знаем. Причём поёт он на чистом и грамотном русском языке, без акцента, нигде не переврав текст Исаковского.

                    Я, поражённый до глубины души, подсаживаюсь к Вайсу и говорю на идише: «Что ж вы мне, реб Йид, лапшу на уши вешали, что по-русски не шпрехаете?»

                    - Веришь? Ни слова! И о чём тут поётся – «кайн а-нунг!»

                    - Так как же вы спели всю песню так гладко?

                    - Слушай майсу! В 39-м меня арестовали при переходе советской границы, когда я, молодой пацан, бежал от «дайче бандитн йимах шмом». И попал я в лагерь за Воркутой. За всё время, что сидел, я из принципа, это был мой протест, ни слова по-русски не выучил. Моя твоя непонимай. Но каждое утро при конвоировании на работу, а путь был неблизкий, нам приказывали петь. И каждый вечер – с работы в лагерь, мы снова пели. "Катюшаhин-Катюшаhер..." Катюша – туда, и Катюша – сюда, и так три года...

                    Да... В Талмуде говорится: «Гирса дъянкуса лой ништахех» - Заученное в детстве не забудешь...

___________________________________________


кайн а-нунг! - ни малейшего понятия

2 комментария - Оставить комментарий

Back a Page